Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

изменить человеческое прошение в замыслах Того, Кто от вечности определил всё происходящее? Это возражение, кажущееся столь логичным для ума, опутанного сетями человеческого рационализма, рассыпается в прах перед двумя непреложными истинами: свидетельством Писания и опытом святых.

Августин, этот титан богословской мысли, на чьих плечах стоит всё западное христианство, отвечал на это обвинение с той простотой, которая есть плод совершенной мудрости: Бог желает, чтобы мы знали, от Кого получаем все дары. Молитва не изменяет решений Божиих, но являет нашу зависимость от Него. Она не информирует Всеведущего о наших нуждах, но преображает просящего через акт признания своей нищеты. Может быть, это объяснение и не исчерпывает всей тайны молитвы, не раскрывает всех механизмов взаимодействия божественного суверенитета и человеческой свободы. Но для души, верной Писанию, это и не требуется. Бог заповедал молиться – и этого достаточно. "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам". Заповедь не нуждается в философском обосновании для послушной души.

Писание переполнено призывами к молитве, как небо переполнено звёздами. "Непрестанно молитесь". "Всякою молитвою и прошением молитесь во всякое время духом". "Просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна". Эти заповеди не аннулируются доктриной предопределения, но обретают в ней свою глубочайшую основу. Ибо сама молитва – дар благодати, вложенное в сердце желание, пробуждённое Духом побуждение. Мы молимся не вопреки суверенитету Божию, но благодаря ему, не в противоречии с предопределением, но в гармонии с ним.

Но о чём же молиться? Здесь душа сталкивается с парадоксом ещё более озадачивающим, чем парадокс предопределения и молитвы. Ибо сам апостол, этот великий молитвенник, чьи послания дышат непрестанным ходатайством, признаётся: "Мы не знаем, о чём молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными". Если Павел, восхищённый до третьего неба, удостоившийся слышать неизреченные слова, не знает, о чём молиться – что же остаётся нам, блуждающим во тьме своего неведения?

Это признание апостольского неведения есть не смирительная фигура речи, но точнейшее описание онтологической реальности человеческого состояния. Сколько препятствий сокрыто в лабиринтах нашей души! Сколько тайных страстей гнездится в непроницаемых глубинах сердца! Сколько ложных желаний маскируется под благочестивые стремления! Что мне нужно сейчас? Какая добродетель требуется для настоящего момента – терпение или ревность, кротость или дерзновение, молчание или слово? Что Бог желает открыть мне в этот час? Я искренне, от всей глубины своего существа, не знаю.

К этому неведению приходит всякая душа, достаточно избившаяся о стену ложного знания, достаточно утомившаяся от бесплодных попыток составить идеальное молитвенное правило. Все эти молитвословы, претендующие на полноту знания о духовных нуждах, годятся лишь для того, чтобы топить ими печи. Ибо они утверждают, что знают, о чём мне сейчас молиться – в то время как сам Павел не знал. Они предлагают повторять одни и те же прошения день за днём, год за годом, как если бы духовная жизнь была статичным состоянием, а не динамическим процессом преображения. Они замораживают живую воду молитвы в ледяные формулы благочестия.

Первый и безошибочный признак ложной молитвы – это ощущение, что ты знаешь, о чём молиться, и потому механически повторяешь одно и то же содержание изо дня в день. Подлинная молитва всегда начинается с неведения, с признания собственной слепоты, с отказа полагаться на накопленные духовные знания. Единственная молитва, которая должна повторяться неизменно, – это прошение о даровании мудрости: "Боже, дай мне мудрость о том, о чём просить и о чём не просить, о чём думать и о чём не думать, о чём молиться, а о чём не надо". По слову апостола Иакова: "Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, – и дастся ему".

Если в процессе медитации душа ощущает потребность в покаянии – пусть покается. Но кратко, конкретно, без той театральной экзальтации, которая превращает исповедание грехов в религиозный спектакль. Назовите перед Богом конкретное согрешение – в мысли, слове или деле – и попросите прощения. Этого достаточно. "Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды". Исповедание – не долгий процесс самокопания, не археологические раскопки в руинах ветхого человека, но простое признание факта и обращение за прощением.

На покаяние не следует отводить много времени в медитации. Усиленное давление на психику через продолжительное покаяние есть проявление ветхого человека в двух его ипостасях. Во-первых, это игра. Я, конечно, грешу – но каюсь усердно, со слезами и стенаниями, с самобичеванием и самоуничижением. От этого нахожусь всю жизнь в замкнутом круге "хорошего христианина", играю роль в собственном религиозном театре, где я одновременно и грешник, и праведник, и обвинитель, и оправдатель. Этот театр одного актёра льстит эго не меньше, чем откровенная гордость, ибо позволяет наслаждаться своей духовностью под маской смирения.

Во-вторых, затянутое покаяние свидетельствует о непонимании фундаментальной истины: проявление греха в душе и теле есть естественное состояние до смерти. Это не нечто аномальное, требующее постоянного анализа и разбирательства, но норма падшего человечества, с которой приходится жить до окончательного преображения. Ветхий человек не должен становиться объектом пристального интереса. Не невидимым – это невозможно и опасно, ибо ведёт к самообману. Но не интересным. Он должен потерять свою привлекательность как предмет изучения.

Только патологический безумец выкопает труп своего врага и положит его в своей комнате, чтобы ежедневно созерцать его разложение и упиваться ненавистью к нему. Павел не призывает ненавидеть ветхого человека с той страстностью, с которой многие аскеты предаются этой духовной некрофилии. Он призывает забыть его. "Забывая заднее и простираясь вперёд". Ветхий человек распят со Христом, и нет нужды постоянно возвращаться к месту казни, чтобы убедиться, что он действительно мёртв. Ветхий человек должен стать не ненавидимым, но не интересным. Достаточно краткого признания конкретного греха и обращения к благодати прощения.

После молитвы о даровании мудрости, после краткого покаяния, если таковое потребовалось, душа должна обратиться к прошению центральному и основополагающему: "Боже, дай мне увидеть и осознать, кто я есть во Христе". Это не просьба об изменении онтологического статуса – статус уже изменён в момент возрождения. Это прошение об откровении уже существующей реальности, о снятии завесы с глаз души, чтобы она увидела то, что дух уже знает.

Ибо величайшая трагедия христианской жизни не в том, что верующий грешен – это очевидно и неизбежно в падшем теле. Величайшая трагедия в том, что он не осознаёт, кто он есть в