Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

Более того: душа, охваченная любовью ко Христу, пребывает в самом ценном состоянии перед Богом. Это не достижение человеческого усилия, но дар благодати. Это не результат методов и практик, но плод присутствия Духа. Когда душа любит Христа, все заповеди исполняются естественно, все добродетели расцветают спонтанно, все препятствия тают, как лёд под весенним солнцем. "Любовь есть исполнение закона".

Но – и это критически важно – ни в коем случае не следует искать этого состояния, добиваться его, пытаться вызвать его волевым усилием или психологическими манипуляциями. Это дар, который даётся свободно и суверенно, когда Богу угодно, а не когда мы считаем нужным. Попытка вызвать чувство любви к Богу собственными силами приводит лишь к религиозной сентиментальности – суррогату подлинной любви, который питает не дух, но эго.

Если в медитации возникает любовь ко Христу – радуйтесь и изливайте её свободно. Если не возникает – не терзайте себя и не пытайтесь её произвести. Просто пребывайте в том состоянии, которое Бог даёт в настоящий момент, будь то ощущение близости или кажущейся отдалённости, будь то пламя любви или холод безразличия. Всё это – материал, с которым работает благодать, всё это служит к вашему освящению, всё это угодно Богу, если принимается с доверием.

Молитва в контексте мистики совершённого спасения есть не техника получения желаемого от Бога, но процесс позволения Богу действовать в душе. Она начинается с признания неведения – "я не знаю, о чём молиться" – и переходит к прошению мудрости – "научи меня, Господи". Затем душа кратко исповедует конкретные грехи, если таковые осознаны, не задерживаясь надолго в археологических раскопках ветхого человека. После чего просит об откровении того, что уже дано: осознания идентичности во Христе и любви Божией во всех обстоятельствах. Наконец, она предаёт направление молитвы самому Богу и успокаивается, позволяя Духу молиться в ней.

Если в этом процессе возникают спонтанные благодарения или слова любви – прекрасно. Если нет – ничего страшного. Ценность молитвы не определяется интенсивностью чувств или красотой слов. Она определяется искренностью доверия и готовностью позволить Богу вести душу Своими путями, даже если эти пути проходят через пустыни и темноты.

Шаг 5. Практика безмолвия

Практика безмолвия, апофатическая медитация, опустошение ума от всякого содержания – путь древний и почтенный, пройденный великими мистиками от Григория Нисского через облако квиетистов до современных поклонников дзен вроде Томаса Мертона. Техника достижения состояния безмолвия не представляет особой сложности для дисциплинированного ума. Относительно быстро можно научиться останавливать поток мыслей, гасить эмоции, погружаться в ту странную тишину, которая не есть просто отсутствие звука, но прекращение внутреннего диалога, замирание самого процесса психической активности.

Здесь кроется опасность, столь же древняя, сколь и сама практика – опасность, перед которой спотыкались апофатики всех времён и традиций, соскальзывая с узкой христианской тропы в широкую долину восточного монизма. Оторванная от прочного фундамента ортодоксального богословия, не укоренённая в твёрдых догматах троичности и воплощения, не защищённая ясным различением Творца и творения, техника опустошения ума приводит к переживаниям потрясающим, ошеломляющим, убедительным в своей интенсивности.

В традиции адвайта-веданты это описывается как растворение иллюзорной границы между атманом (индивидуальным "я") и Брахманом (абсолютной реальностью). Практикующий переживает исчезновение субъектно-объектной дихотомии, угасание всех различий, слияние с безличным абсолютом. Это не мистическое единение с личным Богом, но онтологическое осознание, что никогда не было отдельного "я", что всё есть одно, что множественность была иллюзией майи, что единственная реальность – безличное бытие-сознание-блаженство (сат-чит-ананда).

В дзен-буддизме это называется сатори или кэнсё – внезапное пробуждение к истинной природе реальности, прямое видение пустоты (шуньяты), в которой нет ни субъекта, ни объекта, ни наблюдателя, ни наблюдаемого. Практикующий переживает абсолютное настоящее, в котором прошлого никогда не было, будущего никогда не будет, есть только это неописуемое, невыразимое, непостижимое сейчас. Это не мистический союз, но исчезновение того, кто мог бы объединиться, растворение личности в океане безличного осознавания.

Эти переживания настолько мощны, настолько самоочевидны в момент их возникновения, настолько пропитаны чувством абсолютной истины, что душа, неокрепшая в истинной доктрине, не защищённая крепостными стенами ортодоксального богословия, легко приходит к роковому выводу: "Так вот что такое христианство! Оказывается, Будда и Христос говорили об одном и том же, только разными словами. Восточные мудрецы достигли той же вершины, что и христианские мистики, просто шли к ней другими тропами".

Яркий и трагический пример этого заблуждения являет нам Анри Ле Со (Henri Le Saux), известный также как Свами Абхишиктананда. Родившийся во Франции, он стал преданным бенедиктинским монахом. В 1948 году перебрался в Индию для евангализации востока. Он переехал туда с намерением распространит свет истинного Бога среди язычников.

Он начал знакомится с индуизмом, чтобы проповедать Христа на языке индусов. Как Павел он захотел быть индусом среди индусов. Ле Со начал заниматься индийской техникой медитации, чтобы глубже понять индусов. Трагедия Ле Со в том, что он принял переживания, порождённые техникой опустошения ума, за откровение универсальной истины, стоящей выше догматических различий. Он не понял – или не захотел принять – что содержание мистического опыта определяется не интенсивностью переживания, но богословской рамкой, в которой этот опыт интерпретируется. Безличное растворение в абсолюте адвайты и личное единение с Христом в любви – это не две дороги к одной вершине, но два совершенно различных пути, ведущих к несовместимым целям.

Ле Со считается ключевой фигурой в межрелигиозном диалоге и мистической мысли, но его идеи интерпретируются по-разному. Для одних он – пионер христианско-индуистского синтеза, провидец нового типа универсальной духовности. Для других – пример того, как апофатическая практика, оторванная от догматического фундамента, неизбежно скатывается в синкретизм и, в конечном счёте, в измену христианской вере.

Однако – и это критически важно – практика безмолвия не является сама по себе еретической или опасной. Она законна до определённого момента, при правильном использовании и в надлежащих границах. Она хороша, чтобы достаточно быстро привести ум в спокойствие, лишить ветхого человека его ложной мотивации, беспокойства и контроля. Она служит очищающей цели, как огонь, который сжигает мусор, но должен быть потушен, когда работа завершена, чтобы не сжечь сам дом.

Практика безмолвия должна прекращаться каждый раз, как конкретная цель достигнута. Она не должна простираться до отрицания всего, включая догматы веры и побуждения Духа к молитве. Она не должна становиться самоцелью, как если бы состояние пустоты было конечной точкой христианской жизни. Напротив, она служит лишь