Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

вышел, я в «Academia». Скалдин, С<?>лов, Жирмунский. Юр. уже дома. Попили чай. Вдруг Милашевский и Кельсон. Последний после смерти отца пошел на Requiem, его не удовлетворивший, стал делать изыскания и докопался, что Requiem – последняя вещь Моцарта, – не окончен и написан на заказ. Уши вяли слушать все это3. Юр. побежал куда-то. Я до трама шел с Капитаном. Сомов в Америке уже. Бенуа и Добужинский скоро возвращаются4. Идти показалось не так далеко, как в первый раз. Топится печка. Л<ев> Л<ьвович> вроде как один, но мать его была дома. Показывал рисунки и вроде стихов. Говорит, что очень рад тому, что я сказал, но, кажется, любезно ничего не понимает. У них на <нрзб> все время; положим, как и у нас. Юр. пришел очень поздно. Был на фр<анцузской> фильма, чудак. Спорили о нигилистах и 80<–х> годах. Домой шел пешком. Есть нечего. Утром заходил подписывать адрес Сологубу5, видел Исая Мандельштама. Читает завтра «Manon» Sternteim'а Ведринская. Заходил в Муз<ыкальную> ком<едию> насчет 3-го билета.

54.000.000 <р.>

7 (четверг)

Болит голова. Так болит, что лежал. Калигари прибегал, принес халы6 и денег. Лег до обеда. Еще шел к Кроленке, а они ждали с 2 часов. Не обойдусь никак. Голова болела. Калигари спровадил, но пришел Дмитриев и О. Н. Потом Раков. Хорошая компания. Юр. не пошел в театр. Может быть, хотел мне доставить удовольствие. Дела наши, дела наши ужасны. Пошли. Оставили нам 3 места. «Катя» прелестна7. Знакомые были. За кулисы не ходил. Говорили значительного мало. По-моему, у Л<ьва> Л<ьвовича> крайне наивные понятия. Но приятно сидеть рядом, зная, что знают и не рипаются, а наоборот, ждут, что будет дальше. «Боевая готовность». Очень волнует меня «Катя». Юр. дома, купил винца. Хорошо поужинали. Бедные мы.

405.000.000 <р.>

8 (пятница)

Ну вот. За пьянино нужно переусловие и поручительство. Конечно, раньше ликвидировать долги. Юр. вызывали в комендатуру, к счастью, перепутали фамилию. Яковлеву отдать не пришлось. От Союза поэтов приходила симпатичная еврейка, пила чай у нас, волновалась8. Вечером был у Асафьева. Играл «Лесок» и «Солдата» Стравинского9. Неизвестно зачем. Тяжко мне и тревожно до смерти.

9 (суббота)

День неприятностей. Закрывается «Театр», «Эуген» снят. Два источника доходов закрыты прямых и один косвенный10. Ходил, значит, к Кузнецову и Кроленке. Кроме того, Яковлев, Музпред, поручительство и собачий налог меня беспокоят все-таки. И темы для себя. Какое-то изморочное и более тяжкое время приближается. Юр. пришел не в духе, может быть, увидя у меня Скрыдлова, который прилетел, думая застать у меня Ракова. Поплелся в Муз<ыкальную> ком<едию>. Ни души знакомой. Кс<ендзовский> уговорился насчет «Detective-Mädel»11. Юр. дома еще нет.

32.400 <р.>

10 (воскресенье)

Мороз и солнце. Выходил бриться. Москвич не приехал. Не знаю, как быть с налогами. Перевод шел туго. Музыка к «Detective-Mädel» все-таки отвратная. Вышли поздновато, пришлось взять извощика. Чуть не опоздал. Звонил Ксендзовскому. Ракову оставили записочку, чтобы он подождал. У Лопуховой никого не было. Было хорошо, но чуть-чуть скучно. Зашел в Муз<ыкальную> ком<едию>. Как раз поспел в антракт. Выдали. Купил у Лора. Ехал. А Раков не пришел. Юр. тактич<но> пошел куда-то, чтобы предоставить нам место, но это, увы, оказалось ни к чему. Поставил самовар, затопил печку. Юр. скоро пришел. Читали Лескова. Что-то все-таки грозное надвигается на меня, в смысле долгов.

111.000.000 <р.>

11 (понед.)

Писал всякие заявления. Выходил покупать бумагу, папиросы и хлеб. Являлся Сторицын, но ничего не принес. Адмирал не приходил. Москвич – сознательная и скорбная тетка, все сведения о Липскерове, Ивневе и т. д. Московские тетки все скорбны12. Явился Дмитриев и О. Н. Мне нездоровится и холодно. Но поперлись13. У Радловых будет 30 чел. и не будет вина. Зал пустоват, сидели участвующие далеко, как на заседании, говорили вздор. Лучше других – инженер. Поздравления – скучны, лучше других – старый учитель, который все-таки не испортил поэтического дара Сологуба, и трудовая школа, которых Ф<едор> К<узьмич> охотно бы высек14. О<льга> Аф<анасьевна>, все были. Андрей Белый15. В конце хотели к нам в ложу влезть Тука, Дмитриев и Соллертинский16. Юр. сначала попал к Сане в ложу, потом сидел внизу с матерью-командиршей17. «Эугена», кажется, не сняли18. Но верно ли это, не знаю.

12 (вторник)

Не помню. Да, ходил в «Красную», получил. А у Латернера ничего нет. Просил приготовить к вечеру. Дома Юр. нет. Вдруг – припятился Рачинский. Спровадил его. Всё письма просит. Теперь к Белому. Звонил Шульгиным. Все-таки зовут. И вдруг Кршижановским, чтобы просить Ракова прийти, но попал не к тем. Охотно отвечали, но скомпрометировал я, кажется, мол<одого> человека. Под снегом поперел. Заходили еще в пивную, полную лавочников с Кузнечного. У Шульгиных свои гости. Все-таки выставили вино и портвейн. И еда была. Назад ехали на извозчике. Юр. уверял, что любит меня, душенька.

170.000 <р.>

13 (среда)

Сегодня знаменательный день и чреватый последствиями. Раков сидел долго, пересидел, по моей просьбе, прилетевшего все-таки Алексиса и сидел уже любовно, обнявшись и целуясь. Не более. Покуда? Он прост и ласков, но не глуп, конечно, рассудителен, и любезность похожа на хитрость. Его привлекает тщеславность, а может быть, и искренняя привязанность. Потом он ведет скучную жизнь. Будь он Фифи Сумароковым, конечно, он и глядеть бы на меня не захотел. И видимость интриги. Но ведь это есть и на самом деле. Но я – неблагодарное животное. Зачем подобные рефлексы и думы о будущем. У меня заметно, на глазах, прибывают силы и желания, и только бы хватило время. Хотелось бы мне шаг за шагом, взгляд за взглядом, поцелуй за поцелуем, полуслово за полусловом передать весь вечер. Он был very charming[46]. Уговорились чуть ли не на каждый день. Вчера телефон Кршижановским произвел почтительную сенсацию. Но все мол<одые> люди суетны. Попросил дневника, и именно последнего, именно про него, [именно] сначала разочаровался, что мало, потом успокоился. Ну что же, в историю, во всяком случае, он попал. Хотя, скажем, Павлик Маслов, может быть, жив, служит, пожилой господин, а в веках будет жить как весенний, прелестный юноша. Я бы сам себя ревновал к мифу о себе. «Прогулки Гуля» одобрил19. В понед<ельник> имянины. В пятницу на «Соловья»20, в субботу чтобы идти на Скрыдлова21. Не осуществляется ли моя мечта? Только < иметь бы> деньги, энергию и время. Думаю, что, может быть, в этом отношении Юр. подтянется или, наоборот, махнет рукой. Он отвоевал