Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

себе право на самостоятельные демонстрации, но этим дал и мне такое же. Впрочем, это софизмы. Письмо от Акима торжественно-глупое, но примирительное22. Брился. Заходил к Кроленке. Денег мало. Хотят «Параболы»23. Зовут в воскресенье. Совсем позабыл, что к Ан<не> Ив<ановне>. Юр. пошел к Лору. Пил чай Левушка, вдруг стук. Адмирал. Афиши, разговоры, о деньгах ни слова. «Алек<сандрийские> песни» выкинул. Сплошное nugaе[47]. Даже неприлично давать «Венец<ианские> песни»24. Юр. ушел. Он беспризорен и одинок, но сам удаляется. Господи, ведь он же замечательный художник, и ни признания, ни сочувствия, ни простой внимательности, ни обеспеченной жизни, ни спокойствия. Вычитал сегодня о поголовной прививке на оспу. Грозят, грозят. Если они не слет<ят>, нам несдобровать. 1924<–й> – роковой год. И тут же Раков на пути, и возможный расцвет искусства и жизни. Адмирала выставили и сидели сладко. Юр. встретил Ракова на подъезде. «Пришла смена», как он говорит. Бедн<ый> Юр. Я плакать готов, хотя он и сам отчасти виноват в этом.

36.000.000 <р.>

14 (четверг)

Что же было? С утра был Сторицын. Спрашивал совета. Я сам не знаю, как быть. Если бы другое время. Уныние, уныние и уныние; мои дела, Юрочкины и даже Ракова ужасно плохи. Конечно, наши – самые катастрофические, и не только потому, что наши. А между тем сегодня я совсем другой, и вчерашнее воспоминание – как сон, невозможный сон. Побрел в Союз. Все покупают языки. Оставил себе на дрова. «Катя» отложена. Я мечтал о ней, а Юр., кажется, не особенно рассчитывал идти. Я его совсем, в сущности, не вижу. Но ему этого будто и не нужно. Пришел Дмитриев и неожиданный Б. Папаригопуло. Раков Геркену в театре не понравился – слишком худ. Юр. ушел все-таки, а я сидел и мрачно переводил идиотическую «Detective-Mädel». Хотелось бросить все к черту и писать прелестные стихи, занимательнейшие повести, скурильные повести о Ракове. А он бы смотрел и улыбался. «Что будет, когда я перестану улыбаться?» – уже спросил он, боясь расширения моих требований. Это довольно обычная, конечно, боязнь, но взаимные уступки возможны.

228.000.000 <р.>

15 (пятница)

Что случилось? почему такое невероятное уныние и отчаяние в душе? ничего плохого не было, но я рассчитывал, и ни один из моих расчетов не оправдался. Деньги все перебрал Юр. постепенно и ничего не сделал. Стор<ицын> и Алекс<ис> денег не принесли. Раков был расстроен и не только не мил, но даже не так любезен, как обыкновенно. В Б<ольшом> др<аматическом> т<еатре> никого почти знакомых не было и была скука смертная, с вином вышла нелепость. Делать я ничего не сделал, и отвратная какая-то погода. Долги, слова, все не исполнено. Сырые дрова ни на градус не отапливают комнаты. Вообще полное какое-то опустошение и поругание. Даже как-то не знаю, с чего начинать. Нет чая. Утром писал. П<етр> И<льич> сообщил, что только во вторник вечером. Ходил бриться и за вином. Юр. за О. Н. Топил печку, ждал Ракова, даже выходил на лестницу. Расстроен он университетом, сейчас же усадил меня играть. На «Карлоса»25 ему как будто не хотелось. Наспех выпили вина, поехали. Пустой театр, потом набрался народ. Даже естеств<енной> любезности у него как-то меньше. Нашлись какие-то знакомые девицы. Рассеян и ненадежен. Думает, конечно, о «Прогулке Гуля» и стихах, но надолго ли этого хватит, и потом, когда же я буду это делать. Последнего дей<ствия> не сидели. Монахов хуже стал играть, с нажимом. Мичурин – Поза вполне приличен. Провожал до трама. Юр. дома, сидит в пальто. Был в пивной, денег нет. Хоть плачь. Почти ни слова не говорили. У меня валятся как-то все подпорки. Бич?

16 (суббота)

Солнце даже. Ходил в Союз. Купил чая и денег осталось мало. Дмитриев у нас. Бедного Юр. не послал к Кроленке. Обойдемся ли. Раков опоздал для театра из-за бани, но был как-то лучше, чем вчера, хотя и пытался меня усадить сейчас же играть. Слова мои помнит. Это хорошо. Неловко и стыдливо отвечает. Но мне кажется, что желательнее ему было бы без этого. Юр. пришел с булками и ушел за О. Н. Пили весело чай. Адмирал прислал с товаром <?> билеты. Пошли к Радловым. Л<ев> Л<ьвович> все-таки пошел на концерт «абсолютно провести полчаса»26. Шли тоже ничего. Чудная луна и не так холодно. У Радловых сидят в студии, но чай пили в столовой. Посадили меня с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Вова и Максимов сидели неподалеку. Дмитриев чего-то кокетничал, как бегемот. Потом стихи читали. Но поздно сидели. Вова подхватил меня под руку и поволок вперед. Все такая же роскошь луны. Зданевич прислал мне книгу из Парижа27. Забавно. «Эуген» идет два раза. Что еще? Да, прилезали ко мне поэты для совещания, но я их спровадил28.

700.000.000 <р.>

17 (воскресенье)

Солнце. В комнате натопил. Даже пара <изо рта> не шло. Написал стихи29. Подыгрываю музыку. Приходил Кельсон с бордельных похождений, довольно мрачных, где он объединялся с Платером. Дремал после обеда, видел неприятные сны. Юр. послал к Шульгиным. Пришел Митрохин, долго сидели у печки, тихо беседуя. Бенуа вернулся. Сомов в Нью-Йорке30. Юр. пришел поздно. Роз<алия> Серг<еевна> прислала чаю, сахару, булок, курицы, котлет. И к Ан<не> Ив<ановне> попали поздно. И было скучновато, да и небрит я. Ирина Попова получила серию карточек Конрада Фейдта. Очень замечательное лицо и фигура, и архисовременное. Был приятный военный, все те же. Играли зачем-то à 4 mains. Мне нездоровится немного.

30.000.000 <р.>[48]

18 (понедельник)

Я плачу в простом значении этого слова, думая о делах и Юрочке. Он совсем ушел и в смысле жизни, и в смысле души и искусства. Мне кажется, он далеко уехал или уменьшился в обратную сторону бинокля, и мне его не достать, а он все прежний: милый, желанный, в своем пальто, фуражке, с Файкой, пожалуй, О. Н., и до смерти невозвратимый. И я закрыт ему: ни муз<ыка> к «Эугену», ни стихи, ни планы, ни чтения мои ему не нужны и неинтересны. Я как-то уступил его, но он рвался уйти, и я не удержал. Раков? милый мальчик, но я не верю ему. И потом это целая история: трагедия, родители, судьба, карьера. Это светское тщеславие и канитель, а Юр. сама жизнь. Другие романы у Юр. были погони и катастрофичны, но не такой спокойный и дружеский брак. И дела мои грозят полнейшей катастрофой, а я ничего не делаю. Все, что делаю, как во сне. Болела голова. Ходил к