Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

и Юр. с вином. Юр. чем-то расстроен. Раков не едет в Москву, так что придется подождать с поездкой и мне9. Мил и свой был до крайности. Может быть, старается. Экзамен сдал. Обещал в четверг, когда хочу. Полежал немного. Все смотрел на часы, не хотел уходить, но на извозчика не согласился. Я почему-то воспрял духом. Юр. чем-то огорчен.

16 р.

11 (вторник)

Вот первый день, что не вижу Л<ьва> Л<ьвовича>. Еще завтра, еще полчетверга. Какая даль! как он был мил вчера. Но, Боже мой, надолго ли все это? Зачем, впрочем, об этом думать? Голова слегка болит. Ходил в «Academi'ю». Смотрели обложки, формат. Первым пустим Гуля, но денежно очень плохо. Перерекались с Юр. нелепо из-за денег. Видел Лебедева, Евреинова, еще кого-то. Жажда дома, славы, денег, Европы во мне пробудилась. К добру ли? Письмо с анкетой от Нелли Кальманак. Дома застал Фролова. Юр. купил мне «Робинзона» с Granvill'ем10. Скучно было оставаться дома, а куда идти? Приводил в порядок новые «Параболы»11 и думал о своих делишках не очень весело. Нужно написать письма.

3 р.

Вдруг обуяло такое желание отправиться за границу, что хоть сейчас все бросай. Но… а Юр., а Раков, а все? Но здесь прозябать еще 3 года, и я умру как писатель. И как человек[51].

12 (среда)

Боже мой, опять дни и длинные вечера томиться, мечтать, ждать, сомневаться, надеяться. Вдруг представилась почему-то возможность уехать за границу. Почему? не знаю. А Юр., а Раков? Второе, конечно, не серьезно с его стороны. Будет небольшой пробел в его жизни, очень скоро забудется. Даже не пробел, а неиспользованная возможность. Как я хотел бы, чтобы он писал. Он больше был бы связан со мною. Покуда я ведь играю все на честолюбии, чисто женском. К счастью, оно есть. А я? я по уши влюблен, и счастлив, и несчастлив, и все не могу поверить, что это серьезно. Юр. же – это большая часть, если не вся жизнь. И практически очень трудно будет. Конечно, многое значит привычка. Но я как-то до сновидения живо себе представил себя там. Время воспрять духом и создать себе славу и положение. Здесь это никак не сделаешь при всех стараниях. Но как все это сделать. Солнце, ясно, в комнатах светло и тепло, но я не выходил. Приходили поэты. Потом О. Н. пила чай. Говорили. Я все наигрывал. К Густавсону не пошел, а стал домовничать и скучал, мечтая, просматривая Пушкина и сочиняя какие-то стишки. Как-то завтра все выйдет? Когда ожидаешь, часто ничего не получается. О. Н. говорит про последние стихи: «Пожалуй, Раков подумает, что и эти стихи ему». Боюсь, что он будет недалек от истины. Я даже не понимаю, как можно думать иначе. Юр. пришел очень не поздно. Он эти дни опять чуть-чуть отдалился после разговора с Раковым. Сначала он как-то понежнел, потом удалился. Был у О. Н. А может быть, я просто-напросто сдохну, и это может быть. Будут ли когда-нибудь разбирать эти листки?

13 (среда)

Ну как же не быть пессимистом! Ожидания чем пламеннее, тем мизернее исполняются. Сначала все шло прекрасно. Солнце, мороз, чисто. У Кроленко дали с утра. Купил кое-чего. Дал дома, хотя Юр. и огорчился, что мало. Побежал в Союз. Всего с аппетитом накупил. Юр. купил себе кое-чего в «Герм<анской?> книге»12. Все было очаровательно. Но время идет. Каплан сидит, Раков нейдет. Юр. ушел. Наконец пришел как ни в чем не бывало, бегал по городу, провожал курсявок, хотел торопиться на рожденье к Неждановым, вчера были гости. Уселся в мое кресло, так что к нему не подступиться, и был мрачен донельзя. Будущее рисуется в самых черных красках. Но желанен был как никогда. А может быть, он ждет более энергичной инициативы? Мне так показалось, особенно когда он распустил жилетку и брюки. Как бы то ни было, досидел до ужина и Юр. Прошлый раз после нагоняя был куда милее. Даже мое оживление и ренессанс встретились им как-то кисло. Хотя отчасти клюнуло. Говорил матери: «Я хочу, чтобы М<ихаил> А<лексеевич> к осени написал оперетку». – «Что значит: хочу? При чем же ты тут?» Мне показалось, что он поедет еще к Неждановым, но не знаю. Обещал субботу, но, но, но… Просит отложить Москву и бросить мысль о загранице, что слава моя ему не нужна. Но ужинали весело. При Юр. поправлялся, т<ак> что тот мог подумать, тем более что потом я был от вина не на высоте.

20 р.

14 (пятн.)

Теплее. Солнце. Жалко до смерти, что не могу проехаться к Льву Львовичу, погулять с ним и т. п. Был рано Дмитриев. Обедал. Играли «Соловья». Вышли вместе, говорили об университетских делах Ракова. Зашел в Муз<ыкальную> ком<едию>, взял заказ. Дома сейчас же стал писать. Заходил еще к Кроленкам предупредить, что будем сегодня. Ужасно скользко. Но тепло, сумерки, месяц, влюбленно. Ехать, ехать! А бросить все? Конечно, этого никогда не будет, но что ж я буду здесь делать со своими долгами? Бог, конечно, пасет нас, но нельзя быть беспечным. Надежда на Москву? Отдаленно и гадательно. Пришли вместе с самим Кроленко. Обедал. Родители милы очень. Польщены. Л<юбовь> Ал<ександровна> очень мила и проста. Что-то трогательное есть в их семействе. Я думаю, что у них есть предубеждение против меня от наговоров Майбороды, с которой они дружили. Болтали очень хорошо. Был Франковский, с которым сцепился, вернувшись из кино, Юр. насчет немцев и французов. Играл я. Ал<ександр> Ал<ександрович> поспел еще к концу Шекспировского «Леска». В общем, очень хорошо провели время.

15 (суббота)

Переписывал танго и носил его в театр13. Всем нравится, но очень долго ждал Ксендзовского, болтая. В сердце ныло. Долги, жизнь, ожидание Ракова, неизвестность. Солнце светило, незатейливые разговоры хористов, каботинство, все могло быть и при Гоцци. Гамалей интервьюировала о литературе. Орлова занимала полусерьезными, полунеприличными разговорами. Наконец пошел, внизу поймал Ксендзовского. Поплелся еще в Союз. Купил кое-чего. Дома сидели не евши, да и я был голоден. Выскочил побриться. Дома уже О. Н. Юр. пошел за вином и сладким. О. Н. слушала стихи ревниво, ей они не нравились. Л<ев> Л<ьвович> поспел к позднему чаю. Был мил. Обратил внимание, что я удручен, т. к. я держался в стороне. И когда ушли, спрашивал, не сержусь ли я, не разлюбил ли, что так спокоен. Говорит, что если я его разлюблю, то ему это духовная гибель, что он места не найдет и простым знакомством не удовлетворится. Беспокоит его