Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

именно то, что и должно беспокоить, но принять меры к упразднению этого беспокойства он не собирается. Некоторая холодность моя ему не нравится. Дома и у знакомых просочилось, что у нас «роман», может быть и платонический. Покуда это его занимает. Рассказал один случай, который просил даже не записывать, что я и делаю, но помню. Читал мои же стихи ему и был пленителен. Слышать влюбленные свои стихи в устах того, кому они посвящены, и еще так прелестно, нежно и с чувством прочитанные – необыкновенное наслаждение. Танго не очень ему понравилось. Ничего. Музыка к «Гулю» ему понравится. Торопит с книжкой. Вообще-то было чудно. Уже ревнует. Встрепенулся, узнав, что были какие-то стихи Конраду Фейту14, называет возобновления отношений к Юр. Ив. «атавизмом», говорит, что не перенес бы, если бы вдруг увидел себе заместителя, обещает бывать чаще. Юр. вернулся, готовили ужин, пришла поздно и О. Н. Не знаю, <доволен> ли был Раков такой компанией, но, в сущности, не было ли именно моей целью чуть-чуть показать, как будет, когда он утратит свое исключительное значение. Все подпили. Юр. днем бил Файку и ночью, играя с ней, больно ударил ее сапогом. Она мрачно и величественно обиделась и надулась. Спала под столом. Юр., в отместку за мое свидание с Левушкой, пропал у О. Н., но я, как говаривает Капитан, свое наверстал, хотя что-то и было мне неприятно. Бедный Юр.

18 р.

16 (воскр.)

День скучный и темный. Пошел на собрание, где никого не было, кроме мистика-футуриста Введенского. Как-то мрачно пришел домой. Пили чай одни. Сочинил муз<ыкальный> №. Шли пешком. Юр. хорошо говорил. У Нессона никого и ничего. Вагинов пришел поздно. Звонил Л<юбови> Ал<ександровне> насчет завтра. На обратном пути Юр. якобы продолжал свой разговор, но мы поссорились. Я чувствую себя виноватым перед ним вообще. И очень мне его жалко. Думаю все о Р<акове> и переживаю по секундам последний вечер.

17 (понедельник)

Голова не свежа. Кое-как устроили еду. К Юр. пристали серьезно с паспортом15. Он оборванный, трепаный, немытый, худой, рисует, как маньяк, портреты О. Н. и неприличный дом. Рисует прелестно, но мрачен, как несварения желудка. Одинок он до последней степени. И уйти от него? Но я ему как будто бы надобен, хотя, может быть, это только «как будто». И злится, и кипит, и боится, и каменеет, и ругается, и нежен, как ребенок. Но легкости ни на йоту. Трудна ему и жизнь, и работа, и любовь, и все. Всей бы силой нежности внимать ему, но что ни говорить, а между нами уже стена. Началось, конечно, это с О. Н. Невинная виновница, но все-таки виновница. Потом и сам я изменился. Новое чувство с такою силою пробудилось во мне, что я почти уже не раздваиваюсь. Я знаю, что пускаюсь в опасный путь, грозящий полным крахом. Я не не верю чувствам Л<ьва> Л<ьвовича>, но строить на них жизнь не риск ли? Но, вероятно, это только рассуждения. Выйдет все, как выйдет. Не оставит же меня Бог. Ходил к Кроленко. Сидел там Дмитриев и Тука. Мне нежно кланяется Ульянов из Москвы, а я его еле знаю. Болтали с Л<юбовью> Ал<ександровной>. Купил кое-чего. Дал мамаше на завтрашний обед. Письмо от Яковлева насчет документов. Засыпал мрачновато. Очень болела голова. Щунял еще Юр. же за его удрученность, которая вызывает конкретные неприятности. Пошли. Снег идет. Встретили Сторицына. Завтра чествование Моисси16. Меня никто не звал. Юр. бодрится. Ксендзовского не было. У Орл<овой> массажистка, Гиссен, Стася, две дамы и Ив<ан> Вас<ильевич>. Сейчас же набросилась на «Дорину», играла артистично и сразу поняла. Очень мила была и проста. Блины. Вино плохое. Наелись ужасно. Гиссен гадал по руке. Некоторое время тому назад встреча, которая совершит переворот. Теперь все мысли направлены на одно. Осуществится это года через 2, maximum через 5. Полный успех. Слава в будущем. Но я еще буду ее свидетелем. Жизнь долгая. Подробно потом, в ближайшем будущем ничего особенного. Равная подготовка. Еще и путешествие и бурная жизнь. Танго мое не нравится Фурману и Раппапорту, слишком ново. Из<абелла> Мих<айловна> говорит, что я перегнул. Юр. тоже гадали. Перелом, влияние чье-то. Или проскочит, или погибнет. Пили чай с вареньем и медом. Смешные японские щенята, важные и безносые, злые и торжественные. Новый чичисбей гораздо приятнее Моти и его не так цукают. Юр. хотел еще пройти к О. Н. Заходил со мною за покупками на завтра. Снег все идет. Весна и не думает начинаться. Если бы завтра не ждал я Ракова, я бы сегодня умер. А хотел приходить чаще! Дома ничего, не очень [плохо]. Отчасти хорошо, что Яковлев сказал прямо, дело более ясно, хотя хлопот предстоит немало. Боже мой, что-то завтра скажет Лев Львович, каким-то он придет?

8 р.

18 (вторн.)

Все заперто. Не выходил. Уныло. Дремал. Калигари не пришел. Юр. немного мрачен. Левушка пришел рано. Говорит, что соскучился. Трех дней не может прожить, и вообще без меня не может жить. А м<ожет> б<ыть>, он понял, что мне нужно говорить? Но к чему сомненья, когда он был мил, как только мог. Нам помешал ворвавшийся Адмирал. Он звал на вечер и ужин. Собственно говоря, только Ракова, но тот сказал, что без меня не пойдет. Вообще-то, визит к Р<акову> был неудачен и тягостен. Рассуждает Левушка легко и здраво. Приходил Шмерц, пялился на Ракова. Юр. бегал к О. Н., вернулся рано, сходил к Яковлеву, немного успокоился. Л<ев> Льв<ович> был очень недоволен и спугнут визитом Скрыдлова. Вышел с синяками, трепаный, домашний и очень милый. Он размаривается от таких пассажей. Много говорили с Юр. лежа, я давал ему даже советы. Как-то обойдется завтра? Не знаю.

19 (среда)

Я всегда вспоминаю по секундам свидания с Льв<ом> Льв<овичем>. Но теперь все не в силах забыть, какой невероятной сладости и блаженства у него лицо в минуты любви. Юр. кис, денег ни гроша. Погода прелестна. Ходил в Союз, прислали из Баку. Заходил даже к Калигари, но его не было дома. Поперся далеко к Нессону. Есть хотелось очень. Дома Юр. нет. Пришел от О. Н., принес ложки. Уныло ему, бедному, по-моему. И я ничего не могу сделать. Вместе легли поспать, но должен к стыду сказать, что я так ясно представляю себе Ракова, что удивляюсь, когда вижу Юр. К чаю пришел Дмитриев, потом футуристы, они милы, потом Капитан, потом я с Вл<адимиром> Вл<адимировичем> у него. Зашел к Кроленке. Тот сунул мне книгу нем<ецкую> прочесть