Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

105.000.000 <р.>

20 (воскресенье)

Никуда не выходил. Несколько раз являлся Базилио с делами. Юр. выходил. Мирно работал, хотя и эрунду. Печка топилась. Вечером разбирал старые свои вещи и играл. Мирно. Никто не приходил. Вообще нас немного забывают. Но какое-то спокойствие возвращается. Тревожит меня немного, что не был я на юбилее Немировой19. Снег валит.

21 (понедельник)

Вьюга и холод. Базилио не приходил. Юр. как-то раздобыл денег. О. Н. пила чай. Прислали от Персианова на Радлова. Насилу дошел до Николаевской. Там отчет смеху подобен. Но выдали. Растратился на провиант. О. Н. ужинала с нами очень хорошо. Выпила и поела. Без меня был Корнилий с контрраспоряжениями.

120.000.000 <р.>

22 (вторник)

Ужасная вьюга и холод продолжаются. Юр. ходил за папиросами и узнавать, куда мне идти. Оказывается, 3 часа у Персианова не отменено. Поехал на извозчике. Но проглядывает солнце. Вместе с Радловым поспел, но Ходасевич он послал на «Королеву устриц»20. Персианов чего-то крутил, старался всунуть всякую дрянь, «Joukleerkonig» «Strassensängerin», сделал с кем-то другим для Москвы. С<ергей> Э<рнестович> уж был у них в воскресенье, когда я должен был быть. Все-таки «Сыщик» – ужасная дребедень21. Перли на траме, но долго шли. Такой ветер по линиям, как в трубу, что я уже хотел говорить, что «дальше не пойду». Пришли с Лихамовым. Потолстел, но прост и мил. Все читал «Параболы». Был еще Кроленко. Чем-то озабочен. Юр. опоздал. Приехал Раков, был у нас. Я очень обрадовался этому. О многом толковали, и было не скучно. Назад ехали в трамвае. Хорошо бы альманахи затеять, и вечера, и вообще что-нибудь. С<ергей> Э<рнестович> принимает упреки и похвалы в эмоционализме, будто он сам его выдумал. Придумал все это, конечно, Юр. и меньше всего пользуется. Даже Сторицын больше имеет профиту от эмоционализма, чем Юр.22. Пили дома чай. Ветер ужасный.

23 (среда)

Солнце, мороз, ветра нет. Умер Ленин23. М<ожет> б<ыть>, это чревато переменами, не знаю, насколько обывательски это отразится. Кричат: «Полное, подробное описание кончины тов. Ленина», а чего описывать смерть человека без языка, без ума и без веры. Умер, как пес. Разве перед смертью сказал: «Бей жидов» или потребовал попа. Но без языка и этих истор<ических> фраз произнести не мог. Ходил за гонораром. Купил сыру, вина, а у нас Дмитриев. Очень кстати. Мило сидели. Потом Юр. вышел; ко мне явился Хохлов. Влюблен, ругает «Эугена», сам ничего не соображает. Пили чай. Потом вдруг я придумал пойти к Евреинову. Юр. хочет пройтись, в тщетной надежде найти открытым кинемо. Пришел Скрыдлов. Скучен он все-таки. У Евреиновых сначала была армянка, говорила о политике, потом Терентьев читал пьесы24, Пяст с женой читали. Утешительны Туся, Тяпа и Тата, хотя последний особенно мне не нравится. Но ласков и предупредителен. Юр. был доволен, ничего себе.

38.200.000 <р.>

24 (четверг)

Мороз ужасный. Сторицын чего-то сконфужен и ничего не делает. Сидел все переводил, хотя больше дремал. Нервился на воротничок. Юр. сердился. Вдруг является Раков. Юрочка вызвал меня в переднюю. Ничего, мил, но восторга в первую минуту не возбудил и не выказал. Я побежал. У Крол<енко> денег дали мало, сам собеседовал с Гвоздевым. Купил булок и свечей, а у Юр. тоже деньги все вышли. Взаимное разочарование. Еще дрова вышли. Вообще Юр. сегодня не в духе. Но пили чай хорошо. Обсидевшись, Раков оказался таким же милым, как и прежде. Но, пожалуй, не более. Второе явление – Маклецов. Юр. ушел. Явление 3. Калинников в 7. Хотел сходить к Корнилию, но так и не вышел. Мол<одые> люди беседовали. Играл я «Дорину». Раков всех пересидел и досидел до Юр. Неизвестно, удивился ли тот. Л<ев> Л<ьвович> сейчас же ретировался. Юр. продолжает быть не в духе.

19.200.000 <р.>

25 (пятница)

Холод ужасный. Выбежал к Покровским. Встают. Только что приехал Иппол<ит> Вл<адимирович> с женой, Корнилий в халате. Ничего. Говорил по телефону, очевидно, с Анной Дм<итриевной>. Уговаривал до 8 не выходить. Собирается, по-видимому, к нам. «Присоединяюсь вполне», «Не знаю, что все другие будут делать», «Не страшит путешествие», «Да», «Никак не отгадаете», «Совсем из другой области», «Из вашей», «Вы угадали», «Вот именно». Очевидно, спрашивали обо мне, и не за деньгами ли я пришел. Забросил домой. Пообождав, пошел в Союз. Из Баку прислали, но гроши25. Ужасно. Геркен и Валентинов сидели там. Зашел еще к Кроленке. Не говорили о рассказах. Хорошо бы, если бы они издали26. Не знаю, пойдет ли на это Ал<ександр> Ал<ександрович>. Очень холодно в комнатах. Послал бедного Юр. к Лору. Вечером были у Арбениных. А<нна> Ив<ановна> рассказывала, вроде воительницы27. Были Черновы.

55.000.000 <р.>

26 (суббота)

Угрожающий мороз. Внутри стекла замерзли. Денег мало, не предвидится. Надежды на Баку ухнули. Прислали опять о налоге. Комиссия высчитывает несуществующие налоги, пени и т. д., грозя продажей, арестом и т. д. Это смешно, но неприятно. Представил себе, что бы делал Юр. при моем аресте. Вылезал в «Академ<ию>». Хватило только на свечи, чай, булки. Хорошо, что дрова оставили в долг. Заходил Кузнецов с делами. Посидел до Анненкова. Там фетируют Пильняка. С Леночкой развелся28. Сидели дома. О. Н. тонет <?>. Наконец не видно пара изо рта. Переводил.

34.500.000 <р.>

27 (воскресенье)

Ели очень плохо. Да и завтра, оказывается, все закрыто. Пушки палили, холод собачий, хотя теплее, чем вчера, 22<–го> и 15<–го>. Юр. ушел за О. Н. Явился Раков. Беседовали. Пили чай без булок. Наши пришли. О. Н. и Раков понравились друг другу, ничего. Сидели у печки и тихонько беседовали, пока я играл, а Юр. брился. Вышли. Будто теплее. У Мандельштамов масса народа. Попался Эльге Каминской. Дура петая, хотя читает не очень плохо и минутами похожа на Анну Дмитриевну. Играл Брамса и Бетховена. Потом старый кучкист играл свои вещи, потом Шопена и Листа. Губер предсказывает на весну Наполеона. Очень тепло, светло и сытно. Каплан показывал литографии и Верейского. Кон пишет с Тихого океана. Как всех разбросало! Что будем делать завтра?

28 (понед.)

После похорон погода утихла и смягчилась: все черти успокоились. Какое сплошное вранье и шарлатанство все эти речи. Даже не «повальное безумие», а повальное жульничество, принимающее такие масштабы, что может сойти за безумие. Да и масштабы не самоутверждение ли? Весь мир через пьяную блевотину – вот мироустройство коммунизма. Утром разошлись искать