Соткана солью - Полина Раевская

– Да гондон он штопанный!

У меня вырывается смешок, а Степан и вовсе заходится смехом.

– Гондон еще тот, но свой ведь, Бонь, – вносит лепту сидящая неподалеку девушка. И что меня поражает, Богдан соглашается лаконичным «свой». Они начинают вспоминать забавные случаи, связанные с горе-Вадиком, а я сижу и пытаюсь понять, как так вообще. С чего вдруг ему столько понимания, доброты и такая огромная скидка с учетом обстоятельств?

Мне это совершенно невдомек. И не потому что Вадик – что-то за гранью нормального, я и сама была на его месте, исходя ядом обиды и злости, но никто никогда не входил в мое положение, никто никогда не сочувствовал, не прощал, не списывал мои эмоциональные всплески на обстоятельства и не проявлял к ним терпимость.

Меня всегда ставили на место, говорили, что я виновата сама в своих проблемах, ставили в пример других, «нормальных людей» в похожих ситуациях, подводя к тому, насколько я плохой человек, что не способна держать в руках свою обиду, боль и злость – в общем, делали все то же самое, что я – абсолютно чужой человек, – сделала по отношению к Вадику.

И вот думаешь, то ли я еще хуже Вадика, раз от родных мне прилетало ноль понимания. То ли мое окружение оставляет желать лучшего.

Глава 55

– Ты чего загрузилась, дроля? – замечает Богдан мою задумчивость и, оторвавшись от разговора со своими знакомыми, обращает на меня обеспокоенный взор.

Я качаю головой, ибо так с ходу и не объяснишь, да и, если честно, не очень-то хочется.

Просто грустно, наверное, что всю жизнь прожила в холодном мире, лишенном душевности и доброты, и сама отнюдь не являюсь добрым человеком.

– Пойдем, потанцуем? – предлагает Богдан и протягивает руку.

Его, как всегда, абсолютно не напрягает, что мы будем единственные посреди зала, пока остальные, разбившись на компании, что-то тихонько обсуждают. Время близится к утру, и кураж идёт на спад: все самые весёлые и пьяные либо уснули, либо уползли обниматься с унитазом, остальные ведут задушевные беседы или тупо сидят и делают вид, что слушают чужой несвязный бубнеж.

Одни мы с Богдашей посреди зала танцуем под «Она будет любима» Maroon 5, хотя танцем это вряд ли назовёшься. Обнявшись, качаемся из стороны в сторону и безмятежно улыбаемся друг другу, как два дурачка.

Прижавшись всей собой, обнимаю моего мальчика ещё крепче, кладу голову на его крепкое, надежное плечо, вдыхаю уже ставший родным древесно-цитрусовый запах с нотками сигаретного дыма и чувствую себя до невозможности умиротворенной и почти счастливой, если бы не мысль.

Почему так не могло быть раньше? Почему Богдан Красавин не случился со мной тогда, когда я еще была наивной, искренней, открытой и умеющей любить без всяких «если и но»? Почему в свои двадцать в новогоднюю ночь я не танцевала с ним – с мужчиной, которому важна и для которого мое спокойствие и радость – приоритет? Почему вместо этого сидела побитая соседкой с годовалой Олькой в СИЗО и пыталась объяснить, как так вышло, что соседка с мужем уехала в реанимацию, пока Долгов чуть ли не ржал, сидя в обезьяннике, довольный собой?

Я не знаю, зачем вспоминаю весь этот дурдом, но, наверное, в Новый год это нормально – переосмыслять свою жизнь, думать о будущем и о прошлом.

Хотя, что о нем думать? Для Долгова все, будто было шуткой, а я – девочка из интеллигентной семьи сгорала от стыда и ужаса. Стырить для меня зимние ботинки у соседки, пока у них дверь была открыта – дикость.

Да, у нас тогда совсем не было денег, как, впрочем, у всей страны, плюс с моими родителями отношения совершенно не складывались и они, отдав нам квартиру бабушки, умыли руки. Долгов крутился, как мог, и я понимала, что не всегда честно, но воровать ботинки, тем более, у соседки, чтобы она буквально сразу же заметила их на мне и кинулась бить, причем, когда я с ребенком на руках – это форменное издевательство и тупость. Конечно, время было такое – голодное, люди зверели, но настолько… Я была в шоке, когда на площадке завязалась драка. Долгов, будучи боксером, понятное дело, сразу же раздал всем на орехи, да так, что пришлось вызывать скорую и милицию, где я и встречала наш первый, семейный Новый год с фингалом под глазом, зато в зимних ботиночках, про которые, конечно, безбожно врала, утверждая, что они мои, и соседи просто сумасшедшие – набросились спьяну, вот моему мужу и пришлось защищать нас.

В общем, я выгораживала этого безбашенного идиота, как могла, и мне даже поверили. Домой нас отпустили ближе к утру, когда Олька раскапризничалась. Долгов веселился по-полной программе, лепетал вместе с Олечкой, подкидывал ее, кружил и фонтанировал собственной удалью, мол, видала, какой я у тебя добытчик, а я шла за ним улыбалась невротично и прятала фингал, чтобы случайные прохожие не подумали, что меня муж колотит. Но случайные-то ничего не подумали, а вот свои… свои подумали, но вместо «собирай сумки и нечего тебе с ним делать», сказали – «а мы тебе говорили».

Конечно, мы потом смеялись с этой ситуации, ведь это действительно были смешочки в сравнении с тем, в какие криминальные схемы Долгов стал залезать позже.

Боже, сколько раз он закладывал -перезакладывал доставшуюся мне от бабушки квартиру – не сосчитать!

До конца жизни буду помнить, как в нее ворвались какие-то ОПГ-шники в поисках Долгова и, схватив меня за волосы, тыкали мне в лицо пистолетом, обещая пустить по кругу, если не скажу, где он есть. А что я могла сказать? Я знать не знала ничего, кроме того, что у меня в соседней комнате спит ребенок и не дай бог проснется. Целый час я сидела на стуле под мерзкими, похотливыми взглядами беспринципных ублюдков и выслушивала в красках, что со мной сделают и как, поскольку мой муж им что-то там должен. Меня трясло, как припадочную и я молилась только об одном, чтобы Оленька проспала до конца этого кошмара. Кто-то наверху, к счастью, услышал меня.

Долгов приехал с бандой таких же головорезов и перебил всю эту беспредельную ватагу прямо на моих глазах, у нас в квартире. Все было вдребезги, в крови, в каких -то перьях.

Через полчаса я сидела посреди разгромленной квартиры с порванной на груди майкой и трясущимися руками собирала осколки, чтобы Оленька ножки не поранила, когда проснется.