Соткана солью - Полина Раевская

Возбужденная всеобщим восторгом и красавинским голодным «хочу тебя» взглядом, с явным желанием не только трахнуть, но и спрятать ото всех похотливых глаз, полностью отдаюсь танцу. Я больше не пытаюсь соблазнить Богдана, что-то кому-то доказать, я просто кайфую от самой себя, от жизни, от возможности показать ту запертую часть себя, которой впервые за сорок лет дали эфирное время.

Медленно скользя грудью и животом по столу, принимая позу потягивающейся кошечки, я продолжаю смотреть Богдану в глаза и повторять за Бритни Спирс пошлое «я – твоя рабыня», чувствуя при этом каждой клеточкой небывалую свободу, что случилась так просто и внезапно.

Танец заканчиваю, как и положено «рабыне» – смиренно, на коленях. Мне аплодируют, одобрительно свистят и кричат «красотка», «лучшая», «бомба», но все это будто через какой-то вакуум.

Взбудораженная, вылезшая из собственной кожи, но счастливая, кое-как на дрожащих ногах, будто пьяная, иду к поднявшемуся навстречу Богдану и с улыбкой падаю в его надежные, крепкие объятия. Он снимает меня со стола и с чувством, будто помечая «моя», собственнически целует под улюлюканье и смех толпы. Я бы, пожалуй, смутилась, но мне слишком хорошо, да и как ни крути, приятно, что смогла завести своего мужчину.

– Тебе понравилось? – хочу услышать подтверждение.

– А ты не чувствуешь? – притираясь эрекцией к моему животу, иронизирует он.

– Ну, кто тебя знает, да и мы же женщины любим ушами, так что… – развожу руками, кокетливо строя глазки, на что Богдан ласково усмехается.

– Ты бесподобна, дроля, я бы увёл тебя и трахнул в темном уголке.

– Что мешает?

– Не хочу обламывать тебе кайф, развлекайся, – чмокнув меня в нос, усаживает к себе на колени и показывает средний палец все еще подтрунивающим над нами знакомым, кричащим что-то про то, что они могут выйти и оставить нас на парочку минут.

– Короткие дистанции, Дюша, не по моей части, – парирует Красавин и начинает шутливо препирается с этим Дюшей, а я смотрю и не могу сдержать переполняющих меня радости, нежности и восхищения от того, что Богдан так невероятно чувствует меня, понимает и ставит мой комфорт выше своих желаний. Сказать, что это кружит голову и вызывает цунами в душе – не сказать ничего. Прильнув к нему всей собой, не возражаю ни против его коленей вместо стула, ни против блуждающей по моему бедру горячей ладони, то и дело забирающейся под платье, ни против двусмысленных шуток, льющихся на нас водопадом.

Пусть. Меня совсем не смущает быть той, что вызывает неловкость и легкую, замаскированную под шуточные подтрунивания, зависть из-за того, что внезапно могу быть такой, какой другие уже не могут. Боле того, я прекрасно понимаю их насмешки, ибо долгие годы сама была в этом гиенистом лагере, убежденная, что это не зависть, а просто осуждение, и я ни за что бы не хотела оказаться на месте этих идиотов, не понимающих, как и в каком возрасте себя нужно вести. Но вот я здесь – в числе тех самых идиотов, – и мне настолько хорошо, что абсолютно пофиг, что об этом думает условная Лариса. Во всяком случаем мне так казалось, пока мелированный тип напротив, не выдал ядовито, с явной целью поддеть Красавина и поставить в неловкое положение:

– Боня, а ты у нас, оказывается, каблук. Или тебе настолько пофиг?

– В каком смысле? – спокойно отзывается Богдан, но я чувствую, как напрягается его тело, да и густеет атмосфера вокруг.

– Началось, – доносится откуда-то слева с тяжелым вздохом.

– Ну, вот я бы своей женщине никогда бы не позволил светить жопой, – вальяжно развалившись и делая глоток виски, поясняет явный придурок.

Меня так и подмывает сказать, что жопа тут одна и, однозначно, в башке такого парнокопытного, как он, но, судя по закатывающимся глазам окружающих, здесь явно долгая история неприязни и встревать не стоит.

– И? Меня должны волновать твои отношения с твоей женщиной? – насмешливо уточняет Богдан, даже не меняя позы, на что мелированный оскаливается акульей улыбочкой.

– Нет, но ты же понимаешь, как это выглядит?

– Да, как очередная твоя, тупая попытка доебаться, Вадь, – холодно парирует Богдан и снисходительно бросает. – Никак не угомонишься, что отправил тебя в нокаут на второй минуте?

– О, ну, конечно, – наигранно смеется Вадик, явно задетый, – как же ты мог не козырнуть перед своей бабой…

– Вадя, – тянет Богдан предупреждающе, – фильтруй базар, чтобы я не «козырнул» по-полной.

– Видали, как у нашего чемпиона дела решаются, – продолжает провоцировать этот сучонок и нагнетать, явно вынуждая съездить ему по роже.

Глава 54

– Е-мае, Вадя, ты задолбал душнить! Откройте кто-нибудь форточку, – раздается страдальческое все оттуда же – слева.

– Да ладно, дайте человеку высказаться, – с улыбкой отзывается Богдан, хотя видно, что он взбешен. Я сжимаю его руку, чтобы не наделал глупости и он сразу же остывает. Подмигивает мне и продолжает уже спокойнее. – Окей, Вадь, раз тебе так нравится играть в несознанку, чемпион пойдет навстречу людям, которым приходится терпеть этот цирк, и без «козыряния» ответит на твои гнилые предъявы.

– Ну, надо же какое одолжение нам сделали, – язвит Вадя, вызывая у меня желание самой уже встать и «козырнуть» от души по пергидрольной башке, но Богдан, будто почувствовав, тоже успокаивающее целует меня в плечо и легонько сжимает бедро.

– Ага, цени, – отмахивается он. – Значит отвечаю на твой вопрос, Вадь. Если каблук – это мужик, который понимает, что женщина – личность и лет с восемнадцати не нуждается ни в чьем «дозволении» на те или иные действия, то да, я – каблук. Каблук, который считает, что мужик должен самоутверждаться во внешней среде, но никак не в отношениях со свой женщиной. Если мне что-то не понравится, я скажу. А все эти дозволения, разрешения, попытки прогнуть под себя – они от слабости, бездарности и неуверенности в себе. Я согласен, мужик постоянно должен что-то доказывать себе, другим мужикам, миру – такова наша природа. А знаешь, почему? Чтобы однажды его выбрала женщина и дала возможность размножаться – в этом изначально была суть, пока мы за счет грубой силы не насадили идею, что женщина – это такая не особо важная часть мужчины – то некое ребро, то слабый пол, который можно низвести до уровня корыстной, бестолковой немощи, что без мужика в этом мире ничто, а значит ее можно прилаживать, как нам нравится и удобно. Кто-то,