Соткана солью - Полина Раевская

до хрипоты, до потери рассудка, что кричит: «Беги, дура! Зачем тебе?», любить и снова страдать, снова млеть от каждого взгляда, жеста, а потом часами думать о том, что нужно срочно это прекращать, пока еще не совсем кислород перекрыт, пока еще можно дышать не только рядом с ним. Ведь можно? Что-то внутри меня смеется иступленно, пока я качаюсь с ним в одном ритме и с комом в горле слушаю, как он напевает себе под нос бархатной хрипотцой «Она будет любима, она будет любима», кромсая меня на лоскуты.

Глава 56

– Молодцы, хорошо поздравили мать с Новым годом! А тебе вот делать-то нечего – срываться и лететь по первому зову, – бухтит Надька, попивая шампанское, пока я готовлю ужин к приезду детей.

– А что я должна была? Сказать: «извините, но мама сейчас отдыхает с любовником»?

– Да хоть бы и так. Что в этом такого? Имеешь полное право! А то, значит, как у них планы – так, мама, давай как-нибудь сама по себе, а как сорвалось – вынь да положь. Знаешь, как это называется?

О, я знаю! Богдан уже просветил ёмким «потреблядство». И не скажу, что я с ним не согласна. Согласна и ещё как. Мне обидно, самолюбие так и подстегивало ткнуть деток носами, словно котят, обоссавших палас, в их недавнее «переночуй в отеле» и «забери меня от этой позорной мамаши», но я на всю жизнь запомнила, как мать отыгрывалась на мне за мои ошибки, и такого для своих детей не хочу, хоть их проблемы в сравнении с моими – сущие пустяки и вполне могут подождать несколько дней.

Каждому человеку нужен дом, двери которого всегда будут для него открыты, где его ждут безоговорочная поддержка и понимание. У моих детей он был, есть и будет в моем лице даже, если они не способны это оценить и понять. Хотя не скрою, помимо этой причины у моего побега – иначе не назовешь, – есть еще одна.

Страх.

Банальный страх, схвативший меня за горло прямо в такси, несшим нас с Красавиным с вечеринки к дому Веры Варламовной. Я смотрела на Богдана такого сонного, утомленного и безумно красивого, и плыла, будто пьяная, подмечая крошечную родинку на кончике носа, шрамик под бровью и на скуле, и то, какие у него по-девчоночьи загнутые, густые ресницы, понимая, что мне пиздец. Самый что ни на есть, потому что желание взять спицы и, как Лаличка, начать вязать свитер, ощущалось вполне реальным.

И хотелось бы все же списать на алкоголь этот сумасшедший трепет, но шампанское уже отыграло свою искристую симфонию в моей крови и отдавалось исключительно легкой болью в висках.

Два месяца назад Красавин был просто привлекательным, месяц назад стал интересным, а сегодня оказался любимым. И как мне быть? Что с этим делать?

Богдан наверняка сказал бы: «Жить счастливо и радоваться, что ты так умеешь». Но в том и соль – не умею. В душе раздрай, в мыслях – черт ногу сломит.

Одно дело просто секс с бонусом в виде приятных свиданий без напряга на иные сферы жизни, а другое – чувства. Куда их приткнуть? Ну, вот куда? Да и взаимно ли?

Красавинское «нравишься ты мне» и, бог знает, что подразумевающее «дроля» не дают никакой конкретики. Ощущения же и поступки… да, говорящие и довольно громко, но не надо забывать, женский мозг так устроен, что способен по штрихам и недомолвкам дорисовать свою собственную сказку, имеющую мало общего с реальностью. Спросить же…

А смысл? Весь он упирается в шестнадцать лет разницы в возрасте. Просто, наверное, нужно время и пространство, чтобы не упасть в свои чувства с головой, ибо разумом-то я все вроде бы понимаю, а на сердце…

На сердце, как ни крути, звонко, радостно, прекрасно. Ведь влюбиться в кого-то, думать о нем, вздыхать – это же счастье само по себе. Настолько забытое, забитое, изничтоженное в моем случае, что теперь весь мир, будто меняется в одночасье, расцветает, окрашивается всеми цветами, искрит, грохочет, и я, как дура, улыбаюсь уже второй день подряд, не в силах сдержать этот рвущийся сквозь толщи сугробов первоцвет. Меня пьянит, ведет, обезоруживает одной улыбкой, прикосновением, взглядом моего мальчика.

Я ведь едва не согласилась остаться с ним после звонка дочери, поздравившей меня с Новым годом и сообщившей, что у Дениски не все гладко с Долговым, и он хотел бы приехать, но ему стыдно звонить мне.

– Вранье, он просто манипулирует, – шептал Богдан по приезде домой, выцеловывая мою шею, попутно раздевая, пока я слушала дочь, предлагающую заехать к отцу, забрать Дениса, и уже вместе прилететь ко мне второго января. – Не соглашайся, пусть учится решать проблемы, а не убегать от них, – продолжал Богдан нашептывать, словно змей искуситель.

И я поддалась: сказала дочери, что перезвоню чуть позже и дам ответ, но отнюдь не потому, что Красавин прав, хотя он действительно прав, а просто… не смогла оторваться, не смогла мгновенно перестроиться и представить, что эта иллюзия нормальных отношений, эта сокрушающая близость, и просто присутствие рядом без спешки и оглядки на время, место и людей вокруг, все это подошло к концу, и пора возвращаться в реальность. В ту реальность, где наши отношения могут быть только под грифом «секретно» и «ненадолго».

Поэтому я цеплялась за убегающие минуты, как утопающий за спасательный круг и отдавалась Богдану, будто в последний раз. Стонала под ним, как ненормальная, метила, будто дорвавшаяся малолетка и выцеловывала каждый сантиметр кожи, запоминая все родинки, шрамы, татуировки и вкус.

В то мгновение для меня не существовало ничего и никого, кроме моего мальчика, и рвущего на части наслаждения быть с ним единым целым. Но этот приступ какого-то необъяснимого отчаяния сошел на «нет» вместе с последними отголосками оргазма.

Богдан, поцеловав меня напоследок, ушел в душ, а я лежала, смотрела на полку с кубками и фото, где подросток с медалью хмуро смотрит в объектив камеры, и понимала, что пока я тут трахалась с его повзрослевшей всего на несколько лет версией, другой подросток – мой сын наверняка переживает и не знает, что ему делать, и так тошно стало от себя.

Я почувствовала себя мамашей из той, всегда мной презираемой, категории: готовой променять детей на член.

Надо ли говорить, что я сразу же перезвонила Оле. Богдан вернулся, аккурат, когда я сообщала, что вылечу первым же рейсом.

– Ты же понимаешь, что творишь полную