Соткана солью - Полина Раевская

– Иди сюда, сынок, – сглотнув острый ком в горле, протягиваю к нему руки, и он тут же крепко обнимает меня, стыдливо пряча лицо и свои детские, старательно сдерживаемые, слезы в вороте моего свитера.

Глава 58

Денис не просит прощения, да я его и не жду. Глажу по подрагивающим уже широким, но по-подростковому костлявым плечам, и все без слов понимаю.

Конечно, он сожалеет, конечно, он скучал и, конечно, знает, что только мама примет его любым: грубым, жестоким, несправедливым, капризным, бунтующим. Ведь, где тогда в мире искать понимания, если даже родители обозначают рамки, в которые ты с малых лет должен вписаться? Понятно, что это нормально, но думаю, есть возраст, когда можно немного позволить ребенку показать характер, а не ломать его и делать удобным, что в свое время практиковала моя мать.

– Иди, переодевайся и спускайся на ужин. Позже поговорим, хорошо? – шепчу, смахивая набежавшие слезы и, отстранившись, с улыбкой нежно касаюсь щеки сына, любуясь его смущенным лицом.

Дениска кивает и, подхватив чемоданы – свой и сестры, – спешит на второй этаж. Я знаю, что ему неловко быть настолько эмоционально открытым, поэтому даю передышку.

Пусть придет в себя, успокоится, расслабится и почувствует, наконец, что он дома. Мне в общем-то тоже не помешает, а то до сих пор, будто не здесь, а в Москве – с Богданом.

За ужином мы не обсуждаем ничего серьезного, просто поздравляем друг друга, обмениваемся подарками, делимся планами на грядущий год, вспоминаем забавные, новогодние случаи, когда дети были младше, и как-то спонтанно решаем съездить на недельку в Мексику, отдохнуть, провести время вместе. Пусть у меня совсем нет на это времени, но в конце концов, на Красавина же нашла, значит и на детей найду.

Позже мы переходим в гостиную, включаем фоном «Один дома» и, попивая горячий шоколад, продолжаем болтать. Постепенно беседа приобретает все менее отвлеченный характер, пока, наконец, я не озвучиваю тот самый вопрос:

– Так что у вас произошло? Расскажите?

Денис, потупив взгляд, явно не горит особым желанием, поэтому Олька, с тяжелым вздохом отставив кружку, признается:

– На самом деле ничего особенного, просто Билл оказался придурком, отпускал про меня идиотские шутки на потеху нашим друзьям, и я с ним рассталась за час до Нового года. Меня все осудили, мол, порчу настроение, но я их послала.

Она делает вид, что это ерунда, но я-то знаю, как моя девочка чувствительна и ранима, хоть и скрывает это за маской беспечности и пофигизма, само собой, у меня внутри все вскипает от обиды за нее.

– Мне жаль, родная, – протягиваю ей руку, не зная, как еще выразить свою поддержку. Оля принимает ее с невеселой усмешкой, крепко сжимая в ответ, но на словах продолжает бравировать.

– Да к черту их! Я не собираюсь терпеть чье-то ублюдское отношения только, чтобы другим не портить настрой.

Я киваю, соглашаясь с ее позицией в данном вопросе, хотя не скажу, что Олькина нетерпимость всегда находит во мне отклик. Слишком уж она радикальна, по-детски максималистична, но, если, кого и винить в этом, то только нас с Долговым. Мы стали для дочери примером того, как уступки обесцениваются и превращаются в слабость, которой пользуются. Само собой, теперь для Оли любой компромисс приравнивается к череде унижений и предательств, и выстраивать в такой парадигме отношения с людьми ей крайне затруднительно.

– В общем, я поехала к папе в Хэмптонс, а там у них своя драма…

– Да никакая не драма! – раздраженно перебивает Денис. – Просто у него теперь новая семья, и мы явно там лишние.

– Не говори ерунды! – поморщившись, закатывает Олька глаза. У меня же внутри все холодеет и сжимается в тугой узел, когда Денис с ядовитой усмешкой едко бросает:

– А-а, то есть это ерунда, когда этой мелкой липучке со смехом дозволяется ломать, рвать, поганить мои вещи, лазить в них без спросу, заходить ко мне в комнату, когда ей вздумается, хватать меня за волосы, бить, щипать, обзывать, постоянно, каждые полчаса лезть ко мне и требовать, чтобы я играл с ней, ведь я же приехал, чтобы быть клоуном для принцессы. Другой у меня обязанности быть не может, я должен молчать, иначе какого хрена я тогда приперся, раз не хочу проводить время с младшей сестрой?!

Денис передразнивает манеру Долгова, а меня начинает трясти от нахлынувшего негодования. Какого черта?

– Отец так сказал? – уточняю вкрадчиво.

– Да, так и сказал. Она ведь маленькая, а ты – старший брат и бла-бла-бла. И что? Я не могу проводить свободное время, как хочу? Я не обязан с ней нянчиться, я приехал к отцу, а не к его любимой доченьке и жене!

Из Дениски через край льется обида, ревность и непринятие, и мне больно за него, но в то же время я отчетливо понимаю, что он просто оказался психологически не готов ни к роли старшего брата, ни к тому, что отец теперь не только всецело их с Олей и для них, что его внимание придется делить, и делить не всегда поровну и справедливо.

Собственно, еще и по этой причине я не хотела, чтобы мой сын встречался с Долговым вне их выходных на двоих. Так оставалась бы хоть какая-то иллюзия, что все, как прежде, теперь же снова нужно перестраиваться, сживаться с новым положением вещей, а это сложно и больно, и мне, как матери, очень тяжело за этим наблюдать. Хочется позвонить Долгову, накричать, обвинить, но какой смысл? Моим детям уже не станет легче, все равно придется принимать новую реальность, и моя задача как-то облегчить, обезболить им этот процесс. Вот только как?

– Сынок, послушай, я понимаю, тебе обидно и неприятно, – начинаю подбирать правильные, а главное – убедительные слова. – Но как бы там не было, папа тебя очень любит, ты – его единственный сын…

– Скоро уже буду не единственным, – ухмыляется Дениска криво и поднимается с кресла, бросая напоследок. – Не надо, мам, я все прекрасно понимаю. Знаю, что любит, и мы – его дети, только есть дети, которые просто есть и никуда их не денешь, а есть желанные. Разница чувствуется.

Повисает пропитанная горечью тишина, каждый погружается в свои невеселые мысли. Я думаю, что сказать, как утешить, но не нахожу слов.

– Ладно, пойду прогуляюсь немного, – нарушает Денис наше молчание.

Я на автомате киваю и немигающе смотрю ему вслед, а после перевожу вопросительный взгляд на Олю, пытаясь понять, накрутил