Соткана солью - Полина Раевская

– Это твоя работа, – отзываюсь с фальшивым безразличием, глядя в его горящие вызовом глаза.

– Точно! – кривит он губы в подобии улыбки и продолжает давить. – Может, мне тогда в рамках работы завести какой-нибудь пиар-роман? Мне, как раз, предлагают. Буду ее по ресторанам водить, по клубам, а потом к тебе – потрахаться. Как тебе такая идея?

Бесподобная, чтобы сдохнуть от сомнений и ревности, которая от одной перспективы толкает на еще большее упрямство.

– Что ты хочешь от меня услышать? Я уже сказала, я тебя не держу.

– Держишь, сука! – припечатывает он, заставляя внутренне вздрогнуть. – Так держишь, что я на стены лезу. Но тебе по кайфу, да, выламывать мне хребет? Нравится, когда перед тобой на брюхе ползают?

Мне нечего ему ответить. Не нравится. Но что это меняет?

Отвожу взгляд и смотрю перед собой, на что получаю сокрушенный смешок.

– Пиздец, какой-то ебаный бумеранг!

Я непонимающе вскидываю бровь и кошусь на Богдана, но уточнять, что это значит, не решаюсь. Красавин же со стоном откидывается на спинку сидения, запрокидывая голову и тоже несколько долгих минут смотрит в никуда, будто его все настолько задолбало, что уже и слов никаких нет, и вот это по-настоящему пугает. Я боюсь его потерять, но и быть с ним по-настоящему, любить открыто – у меня нет такой смелости. Тем не менее в голове лихорадочно крутятся шестеренки в попытке как-то объяснить все то, что разрывает меня на части, но Богдан опережает.

– Знаешь, я даже не буду спрашивать, какого хрена ты морозилась эти четыре дня и про твои разборки в ресторане тоже. Похуй! Захотелось, пмс, встала не с той ноги – ради бога! Я просто хочу понять, что ты опять накрутила себе за эти две недели?

– С чего ты взял, что я что-то накрутила? – сглотнув колючий ком, отзываюсь насколько можно спокойнее, чтобы не провоцировать. – Мы просто вернулись в реальность – вот и все.

– В какую, мать твою, реальность?

– Ту, в которой ничего не должно было поменяться после этой поездки, – напоминаю его собственные слова, но ответ вполне ожидаемый.

– Не придуривайся! По-твоему, я каждую встречную знакомлю со своей семьей?

– Не знаю. И мне все равно! – огрызаюсь, прекрасно зная, что сама сглупила и дала зеленый свет настаивать на чем-то большем.

– Херню не неси! – поморщившись, бросает Богдан, видя меня насквозь. – Думаешь, я ничего не вижу и не понимаю?

– Я не знаю, что ты видишь и как понимаешь, но в любом случае, это не имеет значения.

– А что тогда имеет?

– Мои дети…

– Блядь, да причем здесь опять твои дети?! – взрывается Красавин, будто это все херня какая-то, не стоящая внимания, что окончательно выводит меня из себя. Ибо мои дети – не херня. И пока он себе это не уяснит, у нас, однозначно, ничего не будет.

– При всем! – припечатываю я, задрожав от гнева. – Не успела я с тобой даже толком познакомиться, как твои дружки уже разнесли слухи, из -за которых мой сын полез в драку, и вылетел из вашего чертового клуба!

– Я решу этот вопрос.

– Решишь, но постфактум. А что потом, когда все узнают? Когда начнут задирать моего сына какой-нибудь гнусью типа: «Эй, дашь мамкин номерок»?

Вспоминая, как Дениска, краснея, пересказывал всю эту историю, меня накрывает ужасным стыдом и безнадегой, но Красавин и бровью не ведет.

– Вот именно, что «когда»! Мало ли, сколько воды утечет до этого «когда». Я же тебе не предлагаю кричать о нас всему миру, нам ведь и так пока хорошо.

– Пока, – киваю со смешком.

– Серьезно? Вот это твой аргумент? – он пристально смотрит на меня, а мне ничего не остается, как вновь усмехнуться.

– Легко рассуждать, когда ничем не рискуешь и не несешь ни за кого ответственность.

– Я не сказал, что это легко. Но, если отказывать себе во всем сейчас, потому что в будущем что-то может не так пойти, как вообще жить? Стоять на месте и не дышать?

– Не надо утрировать, – поморщившись, отмахиваюсь. Я не хочу лезть в такие дебри, но кажется мы уже…

– А ты разве не этим занимаешься? Откуда тебе знать, что там дальше?

– Тут и знать не надо, – не вижу смысла озвучивать само собой разумеющиеся вещи.

– О, ну, конечно, – смеется Богдан наигранно. – Наша песня хороша, начинай сначала. Только, если ты забыла, я напомню, у тебя уже были отношения с гарантиями. Ну, и где они? Где этот твой, по всем фронтам подходящий, мужик? Разве это не он изменял тебе двадцать лет, ни во что не ставил и бросил, когда нашлась помоложе и повеселее?

Мне нечего возразить, все по факту, но не могу не заметить:

– Ты просто не обжигался так сильно.

– Да откуда тебе знать?! – взрывается он еще больше. – Обжигался, не обжигался… в любом случае, все эти правила, ограничения – идиотизм. Сто лет ждать кого-то достойного, а человек возьмет да не вывезет возложенной на него миссии. Что тогда? Как ты, запереть себя на сто замков и по крупицам расточать комплименты с тостами только по праздникам? Поджимать губы, мысленно себя утешая – так-то я щедрый, любвеобильный, но это золотко достанется лучшей из лучших. Да манал я это! Сидеть там, анализировать, прогнозировать, кто достоин, кто заслуживает, каков будет средний чек наших встреч и выгоден ли вклад в относительное будущее. Оправдает ли, стоит ли… К чему воображаемый лимит? Ты же не умрешь, если попробуешь. Тебе ведь хорошо со мной! Хорошо?

Он прожигает меня требовательным взглядом и даже, если бы мне захотелось, я бы не смогла соврать или возразить, потому что хорошо. Хорошо, как никогда и ни с кем, но это значит лишь одно – потом будет очень-очень плохо.

– Блядь, да никто не знает, что будет завтра не то, что потом! Но я знаю, что сегодня! Сегодня – я люблю тебя! Понимаешь? Люблю.

Он с шумом выдыхает и тут же втягивает воздух, будто все это время не дышал, откидывается вновь на спинку сидения и немигающе смотрит прямо перед собой. Я же пытаюсь осознать это яростное признание, на которое так хочется ответить, так хочется, но это все только усложнит.

– Молчишь, как всегда, – раздается обессилено-горькое. – Ну, и молчи!

Он уходит, хлопнув дверью, а я смотрю сквозь слезы на тупик перед собой и отвечаю в пустоту:

– Знал бы ты, как громко я молчу.

Конец 1 части