Соткана солью - Полина Раевская

И вроде бы, ну и прекрасно – все само решилось бы, как и хотела, но в том и дело, что я перестала понимать, чего хочу. Меня тянуло со страшной силой, хотелось бросить все и быть рядом. Но мое «рядом», ограничивающееся стенами наглухо зашторенной спальни – это все, что я могла предложить, а этого стало так чертовски мало, что меня ломало от безысходности.

Я смотрела на своих повеселевших детей и крошилась, особенно, когда сын, наконец, нашел в себе силы и, переборов смущение, признался одним вечером, что на тренировке про меня был слух, будто я таскалась целых две недели за Красавиным, как долбанная фанатичка, но он якобы мне отказал.

– Один придурок выдал что-то типа: «Передай мамке, что мне через месяц восемнадцать и я не откажу. Всегда хотел попробовать милфу», ну, я и вышел из себя. Бросился на него, дал под дых, разбил ему нос причем об колено, и меня выперли из клуба. Сказали, что это не по правилам и чтобы я больше не появлялся. Было… стремно, поэтому я сорвался тогда. Прости, я не хотел тебя обижать! Знаю, что все это выдумки всяких извращенцев, просто заниматься там было круто, и мне… а ладно, неважно уже, – понурив голову, рассказывал Денис, а у меня все внутри сжималось от вины, стыда и сожаления. Хотелось поехать и разнести этот идиотский клуб к чертям собачьим.

Увы. Было бы это возможно, Долгов наверняка сам бы не оставил камня на камне, но, к сожалению, все не так просто.

Как уже говорила, одного миллиардного состояния бывает недостаточно, чтобы быть своим в некоторых элитарных кругах. Спорт контролируется так называемыми «старыми деньгами» и попасть в это чванливое сборище даже миллиардерам непросто. Возможно, однажды Долгову удастся, но пока помочь Денису можно было лишь через Богдана, а это была настолько хреновая по всем фронтам идея, что от одной мысли начинался нервоз.

Я не хотела просить, не хотела быть обязанной, не хотела, чтобы мир моего материнства пересекался с миром, где я желанная женщина, у которой есть молодой любовник, не хотела, точнее – не могла ради спокойствия моего сын размывать эти границы, а они непременно размоются, если Богдан начнет принимать участие в жизни Дениса, но и смотреть на поникшего сына тоже было тяжело, ведь это моя вина.

В общем, меня мотало из стороны в сторону. Я не могла ни на что решиться: в одно мгновение готова была все прекратить, в другое – сходила с ума от желания увидеть, прикоснуться.

В интернете, в светской хронике попадались упоминания, что Красавина видели то в ресторане в компании других спортсменов и каких-то моделей, то на вечеринке какого-то рэпера, то в клубе с друзьями. Я смотрела на фото папарацци и просто сгорала от ревности, хоть и понимала, что это его жизнь. Жизнь молодого, успешного парня, к которой я должна либо присоединиться, либо пойти к черту со своим строгим распорядком дня, детьми и проблемами. Но у меня не хватало силы воли ни на то, ни на другое. Меня распирало от мыслей о нем: как он, где, с кем, чем занят, что думает. Я хватала телефон, смотрела на некогда насмешливое «Щеночек», звучащее теперь, как «любимый, единственный, мой» и не писала ни строчки, боясь показаться навязчивой, нуждающейся, закормить собой до рвоты, до тошноты, поэтому, как ненормальная ждала его звонков и сообщений, и даже чуть не согласилась, чтобы он прилетел на одну ночь в Мексику, и мы встретились где-нибудь в отеле, но представив, как вру детям, а сама еду трахаться, стало тошно. Меня вообще от стресса тошнило на постоянной основе все десять дней, я изводила себя мыслями, изводила нерешительностью, изводила ревностью, изводила тревогой, изводила любовью.

Пусть она была не первой, но она была настоящей, жаркой, сильной и как никогда, заранее обреченной на провал. Осознавать это было мучительно и невыносимо. Где уж тут хорошеть и толстеть?

Когда по приезде на меня обрушился еще и шквал проблем в ресторане, я была, если честно, даже рада хоть какой-то возможности отвлечься и не рвануть первым делом к Богдану. Его это, конечно, безумно злило и выводило из себя, но я так до сих пор и не решила, как теперь нам выстраивать отношения, ибо, как раньше уже не получится, а как хочется – нельзя.

От всех этих мыслей вновь к горлу подступает тошнота, хотя, наверное, все дело в пасте, которую передо мной ставит официант. Запах черного трюфеля бьет по рецепторам, и я невольно морщусь.

– Что? Выглядит вроде нормально, – нахмурившись, спрашивает Долгов, окинув взглядом мою тарелку. Я качаю головой и делаю глоток воды. Становится немного полегче, и я нехотя принимаюсь за пасту, чтобы не вызывать еще больше ненужных вопросов.

Несколько минут мы сосредоточенно едим, точнее – ест Долгов, а я ковыряю в тарелке, но по старой памяти отдаю должное шефу и поддерживаю Сережин восторг от здешней кухни.

– Как там сын? – наконец, переходит он к сути нашей встречи.

– А ты как думаешь? Ты указал ему на дверь, раз он не отвечает твоим требованиям, – не могу не уколоть, потому что мне обидно за моего ребенка. Долгов морщится и, вытерев рот, не скрывая досады, отбрасывает салфетку на край стола.

– Ты же понимаешь, что он все перевернул с ног на голову?

– То есть ты не указывал ему на дверь и не говорил «нахрен тогда приехал»?

Долгов с шумом втягивает воздух и откидывается на спинку кресла, отводя взгляд, а у меня вырывается едкий смешок – все, как всегда.

– Да, я проебался, признаю, – заявляет мой бывший муженек с таким видом, будто совершил подвиг. – Устроит тебя такой ответ?

– Меня устроит, если ты свое «проебался» будешь держать подальше от моих детей! – чеканю, едва сдерживая бешенство. – Ты уже испоганил им всю психику. Хватит уже! Не можешь себя сдерживать – не лезь!

– Да что ты?! Чтобы мой сын вырос мамкиной корзиночкой? – давя на меня вспыхнувшим взглядом, язвит Долгов и тут же припечатывает. – Ему нужна твердая, мужская рука! А вот эта вот беготня и тетешканье при первой же проблеме только делают из него соплежуя.

– Серьезно? – вырывается у меня чуть ли не хохот. – То есть, когда ты прибегаешь по первому его зову и без объяснений забираешь к себе – это нормально, и ты – хороший родитель, а стоит мне повторить этот