Соткана солью - Полина Раевская

Шок прошел спустя пару часов, и я начала собирать сумки. Мне было плевать, куда пойти, хоть на вокзал, хоть на улицу, лишь бы не здесь, не с ним… Но он, как всегда, помчался за мной, клялся, божился, что такого больше никогда не повторится, что скоро мы будем жить по-другому, что он все для нас сделает, что мы ему нужны.

Зачем? Я до сих пор так и не поняла. Наверное, дело было в моей квартире, которая и стала его стартовым капиталом, но тогда наивно казалось, что, как бы там ни было, он все-таки любит меня, а то, что шляется, дома по несколько дней не появляется и с какими-то типами мутными водит дружбу – ну, так зарабатывает, как может.

И он действительно зарабатывал. Через несколько лет мы и правда стали жить по-другому: переехали в коттедж, появились крутые машины, охрана, водитель. Но и проблемы стали другими. Например, детонатор под моей машиной, на которой я вожу ребенка в школу, допросы у следователей, мало, чем отличающиеся от угроз ОПГ-шников, но я, как и в двадцать, покрывала Долгова, создавала алиби, и он выходил сухим из воды, поднимаясь еще выше. Чем богаче мы становились, тем врагов становилось все больше, жизнь опаснее.

В начале девяностых вообще творился какой-то лютый кошмар: бесконечные переезды, прятки от конкурентов, погони, предательства разные. Одно такое водителя – крысы стоило мне очень дорого.

Это был очередной период, когда у Долгова в бизнесе было не все гладко, и оставаться дома было небезопасно. В один из вечеров меня с больным ребенком усадили в машину, чтобы отвезти к свекрови в деревню. Испугавшись, я ничего не успела толком собрать, накинула только куртку, и мы помчались. Как назло, у Олечки сильно поднялась температура, и она начала бредить. Нужно было в больницу, но вместо этого водитель, не слушая моих просьб, повез за город, но не в сторону деревни свекрови, а вообще, черт знает, куда. Конечно же, стало понятно, что что-то не так. И снова адреналин по венам, ужас и абсолютное непонимание, что делать, как выбраться из этой ситуации.

Связи нет, не позвонить, выпрыгивать из машины с ребенком – безумие, вдарить водиле по голове, когда он на полной скорости мчит – тоже вариант не лучший. Пришлось импровизировать. Благо, Оля, насмотревшись на отца и во всем ему подражая, имела свой игрушечный пистолетик. Ткнув его в бок водиле, заставила его затормозить на обочине, а после шарахнула со всей дури в висок телефоном. Получилось не слабо, и его вырубило, но надолго ли? Пока бежала по трассе с Олькой на руках, только и думала об этом. Без шапки, без перчаток в двадцатиградусный мороз, с температурящим ребенком и полным отсутствием попуток спасал только адреналин и страх за дочь.

Когда удалось остановить фуру, я едва могла говорить от холода и ужаса, и уже была готова на все, поэтому прокуренное «отсосешь – довезу до больницы», приняла без лишних разговоров. У меня ребенок на руках горел, я сама едва не падала от обморожения, какие уж тут сомнения? Меня даже не поражал цинизм этого дальнобойщика. На моральных уродов к тому моменту я насмотрелась достаточно. Все, что имело значение – мой ребенок, а остальное – сплюнула, утерлась и побежала в больницу, где сама же и слегла с циститом, и жесткой ангиной.

С сорокоградусной температурой не было ни сил, ни, если честно, желания сообщать Долгову, где мы. Эгоистично, мстительно? Знаю. Но пошел он к черту!

За время поисков его знатно тряхануло, поэтому через три дня он чуть ли не на коленях стоял у кровати спящей дочери и на мое едва слышное из-за ангины «я с тобой развожусь», упрямо заявлял «я тебе развод не дам».

– Ой, да прекрати, – морщилась я. Мне даже не было по-женски приятно, просто хотелось его никогда больше не видеть. – Тебе вот я зачем? У тебя же блядей на каждый день недели.

– Бляди это бляди, а ты – моя жена.

Если бы не больное горло, я бы хохотала до слез.

– Рада, что ты вспомнил. А знаешь, что твоя жена, чтобы попасть сюда, отсосала дальнобойщику? – бросаю спокойно, просто, чтобы понимал весь масштаб пиздеца, через который он вынудил меня пройти, но Долгов не взобрался бы на вершину социальной лестницы, если бы не был такой циничной тварюгой.

– Вот поэтому я и не дам тебе развод, – отвечает спокойно. Я недоуменно приподнимаю бровь, а он все так же спокойно поясняет. – Ты – лучшая мать, которую я мог бы желать для своих детей. Родишь мне сына?

От изумления и шока у меня тогда пропал дар речи, и я просто послала его. Но Долгов это Долгов. Если ему что-то взбрело в голову, он добьется. То ли его заело чувство вины, то ли нашлялся вдруг, но он на целых два года заделался примерным семьянином, подбивая меня начать все с чистого листа, обещая, что все теперь будет спокойно, он ведь решил все проблемы. Я, само собой, не верила во что-то связанное с чувствами, у меня их у самой никаких не осталось, просто это было удобно. Не надо ничего делить, менять, скандалить. Впрочем, дело было не только в этом.

Я вдруг подумала, неужели все эти жертвы и ужасы в моей жизни были напрасны? Неужели все так и закончится ничем?

Почему-то тогда я не понимала, что за этим «ничем» могла начаться совершенно другая жизнь, и теперь бы я не глотала слёзы, уткнувшись носом в чёрную футболку Красавина, жалея о попусту растраченных годах и бессмысленности всего, что пришлось пережить.

Зачем? Ну, зачем это нужно было? Чтобы что?

Упасть изломанной в крошево, изодранной, штопаной-перештопаной, озлобленной сукой в объятия искреннего мальчика и выломать ему хребет своим недоверием и страхами, как когда-то выломали мне? Разве это справедливо?

Все, что там внутри ворошкается к нему, оно заковано в черный переплет. И я не знаю, что с этим делать. Кто-то скажет: «быть здесь и сейчас», но проклятое «а надолго ли?» все равно выжирает изнутри и дергает что-то до ноющей боли, до страха, до паники, толкающей в совершенное безумие.

Я снова втягиваю с шумом запах моего, опоздавшего на шестнадцать лет, счастья, вожу кончиком носа по его шее, касаюсь мурашек губами и не могу надышаться. Мне мало, так катострофически мало…

С обреченной безнадежностью циничного доктора ставлю себе диагноз: влюбилась! Снова, с еще большей силой: пылко, пьяно, дурно, до скрежета,