Соткана солью - Полина Раевская

К счастью, пустившись в пространные рассуждения о любви, Надя меняет тему, и охватившее меня чувство падения в бездну сходит на «нет».

– Какие планы на день рождения?

– Особо никаких. Сорок лет не празднуют же.

– Надо праздновать! Сорок – самый сок, твой мальчик тому подтверждение, – она играет бровями, я закатываю глаза и начинаю шинковать капусту на салат. Меня напрягает эта тема, но Монастырская, наполнив вновь бокал, продолжает. – Кстати, он будет? Я бы познакомилась.

– Ага, усажу рядом с детьми напротив мамы.

– Хотела бы я на это посмотреть. Федоровну точно удар хватит, – смеётся Надька, я бы тоже посмеялась, если бы не была уверенна на все тысячу процентов, что мою мамочку никакой удар не хватит, напротив – она еще тысячу раз воскреснет, чтобы сгноить меня со свету за такой «позор» и «разврат».

Честно, меня даже реакция детей меньше страшит, чем Людмилы Федоровны, если она, не дай бог, прознает. Что на меня обрушится – уму непостижимо, поэтому ни о каком Богдане на моем дне рождении речи быть не может, да и вообще…

– А что насчет мистера «Пропуск в трусики»? – прыснув, давится Монастырская шампанским, явно уже хорошо окосев.

– Ничего, он на меня после того ужина обижен и разговаривает теперь исключительно по делу.

– Во-от, значит, надо пригласить. Обиженный инвестор – это плохо.

Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. Приподнимаю скептически бровь и жду пояснений. Обиженный инвестор – это действительно ничего хорошего, каждая встреча – колоссальное напряжение и часовые пляски с бубном вокруг решения любого маломальского вопроса, однако, сильно сомневаюсь, что Монастырской до этого есть дело, поэтому прекращаю нарезать овощи на салат и устремляю на подругу требовательный взгляд.

– Просто хочу еще раз попробовать взять эту крепость, – таки дает она ответ, – мне кажется, я его недооценила.

– В Лос-Анджелесе мужики перевелись? – иронизирую, возвращаясь к салату.

– Ну, скажем так, у меня незакрытый гештальт. Этот гаденыш задел мое самолюбие.

– Тем, что предпочел меня? – не могу не уточнить.

– Ай, не дури, – морщится Монастырская, ничуть не смутившись. – Ты же видела, он с первой секунды смотрел на меня так, будто ему под нос кучу дерьма навалили. Само собой, мне интересно, что это за реакция такая на красивую женщину. Я вроде бы на тот момент ему еще даже слова не сказала.

От Надькиного праведного негодования становится умилительно и смешно. Восхищаюсь ее уверенностью в собственной неотразимости.

– Ты как в том анекдоте: « – Заинтересуй меня. – Не хочу. – Заинтересовал.»

– Ну, что поделать? Такова наша женская доля – вестись на знаменитое: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

– « И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей», – напоминаю назидательно.

– А вот это мы еще посмотрим. Ты мне его только пригласи, а там уж я возьму этого лягушатника в оборот. Теперь-то я знаю, с чем придется иметь дело.

Я тяжело вздыхаю, потому что тоже знаю, и мне совсем не хочется в очередной раз вводить Анри в заблуждение, хотя, если расширить круг приглашенных и сделать праздник более светским, то приглашение вполне сойдет за жест вежливости и даже пальмовую ветвь, что совсем не помешало бы. Плюс мама в окружении незнакомых людей поумерила бы свой пыл и не сильно меня доставала бы придирками, нравоучениями и просто нытьем, так что идея с каждым новым доводом приходилась мне все больше по душе, но поскольку впереди еще почти два месяца, торопиться с окончательным решением нет смысла, о чем и сообщаю Монастырской. Ее такой ответ не сильно удовлетворяет, но шампанское не дает грустить.

Посидев еще час и приговорив две бутылки Вдовы Клико, Надя уезжает на такси домой – отсыпаться после бурных праздников, я же, приготовив ужин, иду переодеваться, ибо светить засосами на шее и на груди, однозначно, не стоит. Хорошо, что Надя заметила и, конечно же, извела меня вопросами о размере, технике и общей оценке, а то бы я так и появилась перед детьми во всей отлюбленной по-полной программе красе.

Прежде, чем надеть свободный кашемировый свитер цвета «топленое молоко», смотрю через зеркало на бурые отметины, и меня бросает в сладкую дрожь воспоминаний, как Богдан ласкал меня, как жадно покрывал поцелуями мое тело, словно собственнически подписывая «мое». И все во мне, будто действительно больше мне не принадлежит – рвется к нему, изнывает от тоски и нехватки его взгляда, голоса, запаха, его прикосновений, поцелуев… да всего его. Дикого, лихого, нежного, шутливого, любимого, моего…

Прошли всего сутки, а меня уже ломает. Сама даже не осознаю, как тянусь к телефону, но тут слышу хлопок двери и голоса в холле. Натянув -таки свитер, спешу встречать моих кровиночек.

– Мамочка, с Новым годом! – кричит Олька, взлетая по лестнице мне навстречу и бросаясь в объятия. Я улыбаюсь, поздравляю в ответ и дышу моей девочкой, чувствуя, как грудь распирает от радости и счастья при виде этих горящих глаз и солнечной улыбки.

Покрываю поцелуями щечки-яблочки, веснушчатый носик, маленький лобик, и просто любуюсь со слезами на глазах. Такая она красивая у меня: огненные кудри, синие глаза, пухлые губки, ладная, миниатюрная фигурка и лучистая, бьющая ключом энергия.

– Все хорошо? – заглядываю дочери в глаза, как никто, зная, что за этой жизнерадостностью может скрываться что угодно.

– Пойдет, – отводит она взгляд, я понимающе киваю – обсудим, конечно же, позже. Погладив мою принцессу по щеке, говорю, что ее комната готова и иду приветствовать нерешительно-топчущегося на пороге сына, делающего вид, что что-то ищет в чемодане.

Это и смешно, и в то же время трогательно. Особенно, когда он, замирает, стоит мне подойти, и виновато опускает взгляд, кусая задрожавшие губы.

Тощий, высоченный, все еще угловатый и нескладный с по-детски всклокоченной, рыжей шевелюрой и, видимо, неискоренимой привычкой щелкать от волнения пальцами – такой еще неуверенный в себе, в своем месте в этом мире, ранимый, глупый, травмированный резким распадом семьи, переездом, арестом отца, его «смертью», а потом внезапным появлением спустя три года, и своей новой ролью отнюдь не младшего, обожаемого ребенка, а среднего и исключительно по праздникам. Конечно, это слишком много для неокрепшей психики одиннадцатилетнего ребенка, а теперь – в четырнадцать, когда штормит каждого, само собой, его штормит вдвойне. И у меня внутри все сжимает, и болезненно ноет от того, что не уберегла, не смогла оградить и все еще не могу, раз там – на дне карих глаз плещется что-то такое беззащитное, потерянное.

Какие уж