Бесстрашные и отважные. От Балаклеи до Сватово - Михаил Иванович Федоров

домой, а он на столе закусочку накрывал, видимо, друга ждал выпить. Он: «Ты чего вернулся?» «Мама послала домой, приболел», – говорю. А он кочергой в печке ковырялся, угли поправлял. Он говорит: «Вы ленивые, вы ничего не хотите делать», и этой кочергой мне по уху…

– А почему ты его «бандером»?

– Я вам скажу. У украинского человека, допустим, когда мы еще маленькие были и приезжали сюда просто в гости к тете, то мы уже были для некоторых… У нас песочницы были разные. То есть украинцы обычные и вот эти бандеровцы, которые поближе к Европе, и – мы. Уже с песочницы это было. Помните, Польша, Латвия и Украина. И вот эти выблюдки, вот я у тетки в России побыл две-три недели в гостях, назад приехал, я уже для них был «москаль».

– У меня жена-киевлянка… За то, что сдавала экзамен в институте на русском, выше тройки ей не светило…

– Видите, как, я там «москалем» был, а здесь в школе (в Рамони) – «гуцул».

– И как вы уехали из Одессы?

– Тетка говорит матери: «Бери своих детей и приезжай сюда. У отчима везде родственники, они тебя достанут…»

– Это не об отце…

– Да. А он сейчас пытается с нами, – говорил, волнуясь, – приглашал обратно. Я первый раз был женатый, а он – денежный, и я как-то жене рассказал про него, а мы по квартирам жили, жена как раз родила, тяжело было, и я, конечно, все это тянул. И она без моего ведома написала ему письмо, чтобы он как-то помог денежкой. А я не знал это все, а она написала ему мой номер телефона, и он звонит: «Я тебе помогу». Но там всякое. И что знает этот Воронеж, он там служил, начал Воронеж мне обгаживать, что город плохой, люди плохие, и давай туда, там и с работой устроит, и с жильем, но чтобы я забрал брата и приехал к нему.

– А сам вас бросил на автовокзале… – вспомнил слова Георгия.

– Да, меня, брата и маму. А мама интернатовская была и никому не нужна. Ее никто, кроме сестер, не мог поддержать.

– И куда же вы делись в той патовой ситуации, когда «за мороженым» свалил?

– Поехали, у подруги пожили. Подруга мамина замужем была, и мы долго не смогли. Мама устроилась работать в детский сад. Днем мы были в детском саду, а ночью в подвале жили. Я помню одну из картинок, когда есть окошко в полуподвале, я наблюдал, мама бегала за собакой. А раньше, помните, хлеб не плесневел, а черствел. Она бегала у этой собаки отбирала хлеб, чтобы нас прокормить… Было тяжко…

– И вот по подвалам, а потом выкарабкались?

Георгий Бырдан:

– А потом у мамы еще одна сестра старшая была, тоже замужем, но все-таки у нее частный дом, и она нас приютила. Приютила, а мама работала, ну тут с этим бандером она и познакомилась.

Жизнь складывалась трудно.

2

Карабкаться по жизни

– Вот, в Рамонь…

Бырдан:

– Мы приехали в Рамонь, нам в селе Сомово рядом с Землянском председательша халупу дала. Мама работала на трех работах: дояркой, свеклу полола, и в столовой, и сторожем. Ну, сторожили мы с братом потихоньку. Ну, и коров доил. Как про меня печатали в рамонской газете – молодой дояр.

Георгий с мамой и сестрой

– На таких, как твоя мама, держится земля… – вырвалось у меня. – Здесь в школу.

– Да, я ведь как бы в третьем классе, и должен пойти в четвертый. А мне учительница, помню, дала задание с дробями: «Давайте решать, его сразу в пятый, потому что четвертого у нас нету, или в третьем оставим?» Ну я не справился, и получилось так, что я как бы остался на второй год, пошел в третий класс. Потом русская школа все равно мне тяжело далась. Я перешел в пятый, но она тяжело давалась.

– Почему?

– Знаете, школьное отношение, не было ни тяги, ни желания. Меня воспринимали как «гуцула». Ну это как сейчас, извините за выражение, «чурка». И через раз были и «чурка», и «гуцул», и все на свете.

– Только недоумки на такое способны…

Георгий:

– Бывали такие моменты… Вот когда СВО началось у нас поздравление в сельском клубе и поздравление матерей. И многие родители детей, с кем соперничали, дрались, они нас «гуцулами» называли, – сидят. И меня подмывало выйти на сцену и сказать: «Я вот гуцул, у нас на СВО таджик пошел, и другие из Краснодара приехали, они пошли воевать. А вы, коренные, то, что вы нас гнали: „Чего вы сюда приехали, вы гуцулы, вы чурки, а вы почему не пошли воевать?“»

Мне неприятно было слушать такое в адрес воронежцев, но возразить не мог. И как бы в свое оправдание сказал:

– Я в книжке писал про бойца по фамилии Дерменжи[75], он даже не гуцул, а гагауз! А пошел воевать… – произнес и снова вернулся к учебе: – И как со школой дальше. Надо же образование получать.

– Ну, у меня его и не было. Мама же тянула еще брата с сестрой. Братишка младше на два года, и сестра… Мама тянула, и я в школу не всегда мог идти, потому что выходил коров доить. И я запустил учебу и ничего не смог сделать. И с седьмого класса я ушел. Потом, получилось, устроился на работу – мы в сеялки засыпали посевы. Благодаря нашей хорошей председательше Зинаиде Ивановне, она нам жилье дала. Пусть старенькое дала, но было где жить. Мы, когда работали, наши мужики-трактористы любили хряпнуть по сто грамм.

– Я сам помощником комбайнера был и бегал в село ему за самогонкой.

– Вот, они на обочине выпивают, а нам, молодым, покататься, и они нам давали трактора, и мы гоняли, сеяли. И в один момент приехала председательша, увидела и говорит: «Вот этих ребят в Рамонь в УПК (Учебно-производственный комбинат) на сдачу прав». Мы отучились… А тут как, я рано начал с девочкой кружиться. Когда она забеременела, председательша и мне дала отдельно дом. Конечно, в данный момент мы воюем, ругаемся, не дают приватизировать. Пять раз начинали, сколько времени и денег ушло, а сейчас я эсвэошник, может, поможет. Дом сыпется, а я не могу в него вкладываться, потому что он еще не мой, меня может завтра выгонят оттуда.

– Вот ты отучился в УПК…

– Получил права, устроился на тракторочек Т–40. Особо не доверяли, но