Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

аптеке на соседней улице есть всё необходимое. Сжимая пакет в руке, я почти бегом возвращаюсь в лобби. Но теперь возникает новая проблема: для того, чтобы вручить Семенову таблетки, нужно как-то попасть в его номер. К счастью, администраторша, медлительная как трехпалый ленивец[1], еще на месте и оказавшись у стойки я требовательным тоном заявляю:

— Мне нужен ключ от номера триста семь.

Обычно, когда я говорю таким тоном, мне не перечат. Его удобно было использовать на допросах, обысках и осмотрах. Но администраторша с нескрываемым удовольствием отвечает:

— Мы не выдаем ключи посторонним.

Она так ухмыляется, потому что считает, что правда на ее стороне. Люди привыкли верить в очевидное, но иногда у оппонента находится неожиданный козырь в рукаве. Не люблю так делать, но Скворцов не зря говорил, что я не стесняюсь быть сволочью, когда мне это удобно. Сейчас это не просто удобно, а жизненно необходимо. Я еще не простила администраторше отсутствие в аптечке нужных таблеток, поэтому кладу руки на стойку, наклоняюсь вперёд и говорю так, чтобы каждое слово застряло у неё в памяти:

— Меня зовут Алина Малинина. Фамилия не случайно совпадает с названием сети, в которой вы работаете. Завтра утром управляющий этого отеля придёт ко мне, чтобы объяснить причины вашей медлительности и отсутствия аптечке Меркурия нужных лекарств. Передайте, что в девять утра я жду его в триста шестом номере. А сейчас гостю из триста седьмого требуется первая помощь, и вы дадите мне ключ, чтобы я могла ее оказать!

Администратор бледнеет, сглатывает, кивает и меньше чем через минуту ключ от Костиного номера оказывается на моей ладони. Той самой, что теперь пересечена тонкой ссадиной от цепочки. Прежде, чем открыть дверь, я внимательно прислушиваюсь к тишине за ней. Нет ни шума воды, ни шагов. Кажется, будто Семенова тоже в номере нет, но я уверена, что он внутри и вхожу на цыпочках, не желая его беспокоить.

Свет из открытой ванной желтой полосой лег на пол и сброшенную грудой одежду. Глаза быстро привыкают к полумраку, и я нахожу Костю сидящим на диване. Голова откинула на спинку, глаза закрыты. Он успел принять душ и переодеться в белый халат. Влажные волосы торчат неровными прядями, а в левом рукаве не достает кисти. Протез лежит здесь же, на столике, темный и безжизненный. И если сначала кажется, что Семенов спит, вскоре я замечаю, как сильно правая рука сжата в кулак и как часто он дышит. Я на собственном опыте знаю, как сложно последовать совету расслабиться, когда какая-то часть тела горит от боли.

Быстро налив в стакан бутилированной воды, осторожно сажусь рядом. Шепчу, поднося две таблетки к его губам:

— Выпей и станет легче.

Семенов открывает глаза, но взгляд затуманен. Он даже не сопротивляется, пока я вкладываю лекарства ему в рот и заставляю запить. Кадык дергается, когда Костя вынужденно делает несколько глотков и снова опускает веки. Но боль не собирается уходить. Сидит на диване между нами, липкой и темной тенью. Я не решаюсь протянуть руку сквозь нее, чтобы коснуться ладони Семенова — боюсь сделать хуже.

Сложно отвести взгляд, но смотреть на него не могу. Потому что видеть, как Семенов страдает оказывается невыносимым. Понятия не имею, что делать с этим чувством, оно слишком большое и тяжёлое, давит на грудную клетку, мешая дышать. Я должна помочь, но единственное, что могу — сидеть рядом и ждать. Это ожидание изматывает и мучает, вызывая удушье, как дым от пожара, но с ним не справиться, намочив ворот платья.

Не сумев ни уйти в свой номер, ни усидеть на месте, иду в душ, решив, что буду рядом на случай, если Семенову что-нибудь понадобится. Открываю воду и стою под горячими струями. Они стекают по лицу и плечам, смывая с меня этот нескончаемый день, дым, страх, ощущение, как Костя одной рукой удерживает меня над пропастью. Всё уходит вместе с водой, утекает в слив, оставляя после себя только усталость и странную пустоту, как в невесомости. Прижавшись лбом к прохладной кафельной стене и закрыв глаза, я думаю о том, что не смогла бы оставаться рядом с Семеновым во время его реабилитации. Просто не выдержала бы. Потому что смотреть на его страдания оказалось тяжелее, чем испытывать их самой.

[1] Трёхпалые ленивцы рекордсмены по медлительности даже среди своих.

Глава 31

Лучшее из обезболивающих

Bloody Roses — drunken night

Пропахшее дымом платье надевать не хочется. Запахиваю поплотней такой же, как у Семенова, халат, намереваясь уйти, если обезболивающее подействовало. Косте нужно отдохнуть, и мне тоже не помещает. Но вместо того, чтобы отправиться в свой номер, как и собиралась, зачем-то поднимаю с пола его вещи и аккуратно складываю в кресле. Застываю у дивана, гипнотизируя застывшего на нем мужчину взглядом. Вопреки ожиданиям, он не спит — слишком часто поднимается при дыхании грудь под халатом. Ворот распахнут, а в полумраке хорошо видны ключицы и оставшаяся на память о порванной цепочке тонкая полоса на шее. Я правда хочу уйти, но никак не могу себя заставить.

Ринка наверняка сказала бы сейчас что-нибудь одновременно колкое, ехидное и смешное, но в голове непривычно пусто и я осторожно опускаюсь на диван рядом с Костей. Секунду помедлив, касаюсь ладонью его плеча и легонько глажу сквозь ткань халата, боюсь сделать больней. Но Семенов не двигается и не открывает глаз, поэтому вскоре мои движения становятся уверенней, а пальцы пробираются под халат, скользят по груди и плечам, массируют напряженные мышцы. Сама прикрываю веки, изучая его наощупь. Вывожу непонятные узоры по гладкой упругой коже, ищу тонкие ниточки шрамов, которых не было раньше.

Костя не отталкивает и через какое-то время расслабляется. Дыхание становится глубоким и ровным. Ему приятны мои прикосновения. Что бы Семенов ни говорил, его тело все еще предательски реагирует на меня так же, как раньше. Словно не было этого ужасного года вынужденной разлуки. Костя тянется ко мне, неосознанно. В такие моменты, как сейчас мы оба одинаково беззащитны друг перед другом. Боль ушла и на смену ей пришло неприятное ожидание момента, когда Семенов снова меня оттолкнет. В том, что оттолкнет я почти не сомневаюсь, чувствую, как он собирается с силами, потому что сейчас, пока нежность потоком льется в него по кончикам моих пальцев, сделать это ох как непросто.

Он открывает глаза лишь когда я, совсем осмелев, перебираюсь к