Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

Он сказал, что это ничего не значит, но на самом деле значит: что до пятницы придется продолжать эту странную игру. Следуя совету Князева, я попыталась подобраться к Косте достаточно близко и кажется у меня получилось, только он этого еще не понял. Страсть, бушевавшая между нами только что, как пламя в офисе Меркурия, схлынула, но осталось приятное тепло и ощущение поразительного единения. И вместо обещаний про «сейчас и всегда» и слов о любви, я задумчиво произношу:

— Пить хочется. И есть.

— Мне тоже, — легко соглашается Семенов. — Закажем что-нибудь?

Предложение заказать что-нибудь бездушное выглядит заманчиво, но у меня есть идея получше. Своим скандалом я так качественно напугала администраторшу, что за проход на кухню отеля воевать почти не приходится. Ночью здесь пусто, лишь монотонно гудят лампы, освещая холодным голубым светом натертые до стерильности столешницы.

— А если эти продукты понадобятся поварам? — интересуется Семенов, стоя за моей спиной, пока я провожу в холодильнике нечто вроде ревизии.

— На завтрак — точно нет, — успокаиваю я и достаю с полок всё необходимое. — Блюд с ними нет в меню. Да и возьму я совсем немного.

Так на островке в центре кухни появляются пара груш, упаковка теста Фило, сыр бри и сливочное масло. Прошу Семенова, словно мы как когда-то вместе готовим ужин на маленькой и уютной кухне его квартиры:

— Подай пожалуйста мед и сливки.

Включив духовку, я смазываю маслом форму и гармошкой складываю в нее тесто. Режу груши на тонкие слайсы и вставляю их в будущий пирог. Кожей чувствую, что Костя наблюдает за мной, облокотившись о край стола, ловит каждое движение. Приятное ощущение от его внимания греет внутри.

— Что это будет? — любопытствует Семенов.

— Пирог с грушей и сыром. Тебе понравится. — Смешивая сливки, яйца и мед для соуса, я улыбаюсь. — Раньше ты всегда участвовал в моих кулинарных экспериментах и помогал.

Вообще-то не только помогал. Иногда участие сводилась к отвлекающим ласковым прикосновениям, которые заставляли меня напрочь забыть о готовке. Когда-то я шутя ругалась на него, а сейчас жду этих прикосновений, не решаясь о них попросить. Но от моей безобидной фразы Семенов мрачнеет, а потом, демонстративно приподняв протез с усталой иронией произносит:

— Теперь у меня освобождение.

Полчаса назад ему это не мешало, а я совершенно не думала о Костином увечье. Вообще не видела разницы, чувствовала лишь его тепло, дыхание и губы на своей коже. Но я не спорю. Заливаю тесто соусом, добавляю мед и ломаю грецкие орехи, чтобы посыпать пирог крошкой, прежде чем убрать в духовку.

На полчаса, которые требуются для запекания, у меня уже есть грандиозные планы. Мы оба заявились на кухню в халатах из номера, и я не уверена, что на мне именно мой, потому что пахнет от него горьковатым сандалом, метелью и дымом. И сексом. Сочетание настолько умопомрачительное, что подобравшись к Семенову я поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам, чтобы получить поцелуй в награду за пирог, пусть и еще не приготовленный.

— Не надо, Мальвина, — тихо просит он, отворачиваясь.

Когда он успел снова спрятаться за стеной и нацепить маску из равнодушного самообладания? Пока мы еще лежали в объятиях друг друга, приводя в норму бьющий фейерверковыми залпами пульс? Пока я смешивала соус или поливала медом тесто? Пытаюсь придать голосу игривый тон, но не уверена, что у меня получается:

— Думаешь, пирог достанется тебе за бесплатно?

Касаюсь губами его подбородка, щекочу дыханием, а пальцы уже пробрались за лацканы халата. Костя не отталкивает, но просит:

— Пожалуйста, Мальвина. Не усложняй.

Нежности в голосе нет, жалости тоже. И я снова Мальвина. Спасибо, что не Алина, но и не Лина, как полчаса назад. Настроение мигом портится несмотря на то, что аромат пирога из духовки уже расплылся по стерильной кухне. До свадьбы-о-которой-Семенов-не-должен-знать, осталось всего два дня. И если бы я спросила прямо сейчас, знаю: он отказал бы так же резко и безжалостно.

— Как ты можешь быть таким жестоким? — Вцепившись пальцами в ткань халата, я взглядом пробираюсь Косте в самую душу. — За что наказываешь меня? Винишь за то, что из-за меня перенес дату той злосчастной реализации?

Из духовки тянет густым, медовым ароматом: тёплым, сладким, с еле заметной горчинкой карамелизированных груш. Сливочным маслом и сыром, который плавясь, покрывает тесто золотистой корочкой. Так пахнет домашний уют, которого у нас с Семеновым никогда не было, но сейчас я осознаю, как сильно мне хочется, чтобы был.

— Я не наказываю и не виню тебя. — Отвечает он коротко и серьезно, смотрит в сторону, не выдержав моего взгляда. — Только себя.

— Но страдаем-то мы от этого вместе! — Я с усталым вздохом качаю головой. — Весь этот долгий и ужасный год. Мне казалось, что я снова в могиле, Семенов.

Разозлиться бы на него, но не получается. Злость всегда предпочтительней печали. Но сейчас внутри именно печаль. Она не бурлит, как ярость, а плещется волнами. В ней слишком легко утонуть, если не уметь ее контролировать. И я тону. Костя тоже тонет. Тоска и досада застыли в его серо-голубых глазах, как лед, который не разбить и не растопить, пока не придет весна и он не растает сам.

— Мне жаль, Мальвина. — Он осторожно убирает с моего лица выбившуюся из-за уха бледно-голубую прядь. С тех пор, как я обрезала волосы, с ними сложно справиться. — Но ты не испытала ничего, чего бы не испытал я.

— Тогда зачем ты, не спросив меня, выбрал за нас двоих?

Я не спрашивала раньше, потому что боялась, что Костя исполнит угрозу и сбежит раньше установленного им срока. Сейчас он в ловушке, и вопрос повисает в воздухе, словно я написала эти слова от руки ярким маркером, и он не исчезнет, пока Семенов не даст ответ. Он дает:

— Затем, что так правильно.

— Правильно? — я усмехаюсь, но веселья в усмешке нет, только горечь. — Ты же знал историю Куприна и своей матери, но все равно предпочел поступить так же.

Мы все еще на расстоянии дыхания. Или поцелуя. Костя сжимает челюсть так, что на ней выступают желваки:

— В том и дело, Мальвина. — Его голос становится тише. — Она была счастлива в