Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

за ним со стороны, пытаясь угадать собеседников. Кажется, Лазарев. Потом Родионов и Серый из отдела безопасности. Крылов. Потом снова Лазарев. В самолете до Владивостока Костя продолжает обсуждать пожар с Калининградской страховой компанией и отключает телефон лишь после вежливой, но настоятельной просьбы стюардессы.

Жду, что он расскажет о результатах этих двухчасовых переговоров, но Семенов просто снова касается моей ладони и закрывает глаза. Я тоже закрываю и, привычно переплетаю наши пальцы на взлете. Но тревога жалит сознание от мысли, что Костя, почти наверняка зная, кто организатор убийства не спешит делиться выводами. Неужели боится? Или не желает скандала? Или считает, что меня снова придется отговаривать от убийства? Как бы там ни было, он сделал всё, чтобы не терять возможности выспаться, держа меня за руку. Я полностью поддерживаю это решение и позволяю сознанию сосредоточиться на приятном ощущении присутствия Семенова рядом и отключиться до самого приземления.

— Уважаемые пассажиры, наш самолет произвел посадку в аэропорту Владивосток, — с шипением раздается из динамиков, пока я потягиваюсь и тщетно пытаюсь вернуть в нормальное состояние затекшие мышцы. — Местное время девять часов сорок пять минут, двадцать третье апреля, температура за бортом плюс одиннадцать градусов…

После объявления о дате, почти не вслушиваюсь. Мозг уже заботливо посчитал, что до свадьбы-которая-вряд-ли-состоится осталось чуть больше суток. Скорее всего, завтра в это же время я уже буду либо безмерно счастлива от «да», либо в той же мере несчастна от «нет». Семенова подобные переживания не заботят, и он беспечно зевает, прикрывая ладонью рот.

— Как насчет доспать этот день где-нибудь еще? — предлагаю я по пути на парковку.

Сон в самолете был неплох, но от недосыпа все равно неприятно ноют мышцы, а в глазах мерещатся мелкие песчинки. Влажный соленый ветер треплет волосы, напоминая о том, что мы снова в Приморье. За время нашего кратковременного отсутствия здесь совсем ничего не изменилось.

— Заманчиво, но у меня еще есть дела на сегодня, — отзывается Костя таким безэмоциональным тоном, что сразу ясно: он вообще не рассматривал мое предложение всерьез. — А у тебя, кажется, сегодня итоговое совещание.

Льстит, что Косте так хорошо известен мой рабочий график, но мысли об очередном совещании, на котором придется отчитываться отцу, наводят тоску. Сегодня последний день, когда я могу переломить решение Семенова и уговорить не уезжать, а я потрачу его, слушая как Олег с папой обсуждают контракты и перспективы, как перебирают идеи в надежде найти способ вернуть сеть в прежнее, прибыльное русло.

Подвожу Семенова к Меркурию и задерживаюсь в номере лишь для того, чтобы застегнуть пуговицы. Стараюсь не думать, что это, возможно, в последний раз и ловлю себя на совершенно крамольных мыслях. Не хочу, чтобы Костя нашел организатора. Пусть он не сможет, ошибется, не найдет, не справится. Просто останется, проиграв наше странное пари.

Пальцы путаются, не то от недосыпа, не то от разбушевавшихся эмоций. Остро ощущаю исходящий от Кости аромат снега, метели, запертой в деревянной шкатулке. Холодной, чистой, почти ледяной вьюги — горькой, но с теплым горьковатыми нотками. И мне почти до боли хочется прикоснуться к коже Семенова пальцами, губами, языком. Провести по отметине от сорванной цепочки на шее, где совсем рядом, на уровне взгляда трепещет выпуклая вена, ощутить терпкий солоноватый вкус. Но мы больше не в небе, а я не нахожусь на грани жизни и смерти, а значит, такие прикосновения под запретом.

Костя не смотрит на меня. Он снова за стеной. Вход туда забетонирован и укомплектован снайперскими винтовками. Я выдаю себя частым дыханием и оглушительным пульсом. И хотя мы оба молчим, эмоции неожиданно для обоих взрываются внутри невидимыми, но яркими фейерверками. Семенов тоже с трудом сохраняет невозмутимость и в конце концов, когда последняя пуговица наконец поддается, он не выдерживает первым:

— Я, кажется, уже говорил, что думаю о твоей жалости, Мальвина.

Его отрешенный взгляд устремлен куда угодно, только не на меня, а тон сухой и резкий, таким, наверное, приговоры смертникам зачитывают. Костя всё ещё принимает мои чувства за жалость. Это злит до искр под веками. Настроение, и без того не самое лучшее, окончательно падает на дно, и я обеими руками толкаю Семенова в грудь.

— Я себя жалею, а не тебя! — выплевываю я, слишком громко в звенящей тишине номера. — Чувства, которые мы потеряли жалею! Жалею впустую прожитый год! А тебя не жалею, потому что ты дурак и эгоист!

Моего толчка Костя, кажется, даже не ощутил, но лицо на мгновение озарилось удивлением. Не уподобляясь мне, он отвечает холодно, но спокойно:

— Чтоб ты знала, Мальвина, для меня это был наипаршивейший год.

— Он мог бы таким не быть, если бы ты позволил мне быть рядом, а не прогнал ничего не объясняя, — парирую я, и чтобы не выдать дрожи в руках, упираю ладони в бока. Но Семенова не впечатлить воинственным видом.

— Вот уж не думаю. — Он проводит рукой по волосам, но непослушная челка снова упрямо падает на лоб. — Жить от неудачной операции к операции и терпеть реабилитацию рядом со мной? Это сделало бы твой год таким же паршивым.

В голосе Кости теперь досада и горечь. Он не хотел говорить об этом, но вынужден. Но даже теперь, зная, каково ощущать его боль, я не могу простить Семенова за тот неправильный и жестокий выбор. В том, чтобы настолько сильно чувствовать и понимать его, иметь право делить страдания на двоих, тоже есть что-то извращенно-восхитительное. И я смогла бы. Знаю, что смогла бы, хоть и страдала бы рядом с ним.

— А ты думаешь он для меня таким не был⁈ — Я задыхаюсь. Обвинения уже скопились плотной пробкой где-то в горле. Сложно определить какое из них наиболее обидное, наиболее резкое, грубое и болезненное, поэтому они столкнулись друг с другом, не выпустив ни одного. И вместо новых инсинуаций, обзывательств и провокаций с губ срывается предательское и тихое: — Лишь воспоминания о той неделе, что была перед ним, позволили мне всё это пережить.

Отворачиваюсь и выхожу из номера, не в силах больше смотреть на его профиль. До боли сжимаю кулаки и кусаю щеку, чтобы не расплакаться. Мы еще увидимся сегодня на работе, но сейчас находиться с Семеновым рядом невыносимо. Мысли путаются разворошенным осиным гнездом, и каждая больно жалит. Одна оказывается по-настоящему болезненной: страшно настолько сильно кого-то чувствовать, любить и понимать. Особенно, когда это