Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

дневальный, и одиннадцать спящих апостолов вздрогнули, открыли глаза и рефлекторно втянули животы. Сразу стало понятно, почему у Володи перехватило горло и почему его «смирно» было больше похоже на возглас «ой, мама...».

В казарму чеканным шагом вошел генерал. Самый настоящий и, главное, совершенно незнакомый. Черный китель с орденскими планками, обширная фуражка-аэродром с белым верхом, золотым «крабом» и «золотым» плетеным шнуром. Брюки с двойными голубыми генеральско-авиационными лампасами.

К тому же — в сопровождении трех офицеров. Тоже незнакомых, но погоны на плечах у каждого с двумя просветами. Оглядев быстрым взглядом строй, он встал метрах в двух от шеренги, аккурат напротив Сани Рабиновича, набрал в грудь воздух и принялся громовым басом изобличать коварные замыслы израильских агрессоров-сионистов, спровоцировавших миролюбивую египетскую армию на внезапное нападение. Завершив краткую, но энергичную речь, генерал захотел выяснить настроение матросов. Узнать, так сказать, их точку зрения на события. Так и сказал:

— В политотделе авиации интересуются, какой точки зрения на события придерживаются военнослужащие вашего гарнизона. Вот, например, вы, товарищ матрос... — и он ткнул пальцем в Рабиновича.

Саня сделал шаг вперед и рявкнул:

— Матрос Рабинович! — потому как, в соответствии с Уставом, если к тебе обращается старший по званию, а тем более настолько старший, ты должен вытянуться по стойке «смирно» и прежде всего представиться. Что Саня и сделал — чисто рефлекторно. Чем, как тут же выяснилось, несколько смутил генерала. Палец генеральский задрожал. Генерал сказал:

— Э-э... — и после короткой паузы добавил:—Нет-нет, я не вас имел в виду. Я имел в виду вот, товарища... — И палец плавно переместился левее, указав на соседа Рабиновича.

— Стагший матгос Пгицкег! — картавя больше обычного, представился Гриша Прицкер.

Рука генерала дернулась. Он опять сделал вид, что «не того имел в виду» и повернулся к следующему. Но следующим был младший сержант Миша Гольдштейн, а то, что он именно Гольдштейн, а вовсе не Иванов и даже не Карпенко или Рахматуллин, было по его лицу и носу настолько очевидно, что генерал просто остолбенел. Он мучительно искал выхода из ситуации, которую создало его в общем-то невинное желание запросто пообщаться с личным составом подразделения на идеологические темы.

В эту самую минуту в казарму влетел капитан Рузский, тоже поднятый по тревоге и примчавшийся наконец-то к вверенной ему команде.

При виде высокого начальства Рузский побагровел, глаза его полезли на лоб, а рука под козырек. Вытянувшись, насколько позволял объемистый живот, он рявкнул:

— Товарищ генерал! Во вверенной мне команде... Прибыл... Капитан Рузский!... — и задохнулся.

— Хорошо хоть капитан — русский... — пробормотал генерал. — А то бы... Синагога... Развели, твою мать...

Стараясь не смотреть на шеренгу Рабиновичей-Прицкеров-Гольдштейнов, стоявших навытяжку и евших его глазами, он развернулся и зашагал к выходу. Видно было, что дороги он не разбирал и потому едва не уткнулся носом в косяк.

Сопровождавшие офицеры вприпрыжку побежали за ним. Капитан Рузский, которого звали, к слову сказать, Абрам Соломонович, озадаченно спросил:

— Чего это он? — И медленно опустил руку.

— Странный какой-то генерал, — заметил вполголоса младший сержант Гольдштейн. — Одно слово — политотдел.

— Не выспался, навегное, — вздохнул старший матрос Прицкер, подавляя зевок. — Ночь все-таки. Хоть и генегал, а тоже небось подняли по тгевоге.

Матрос Рабинович ничего не сказал. Он уже спал.

Тут раздался телефонный звонок, и дежурный по гарнизону сообщил дневальному: «Отбой учебной тревоге».

Между тем, если бы генерал продолжил свой опрос, его душевное спокойствие немедленно восстановилось бы. Потому что дальше, влево от Гольдштейна, стояли младший сержант Мельниченко, младший сержант Аюбов, старший матрос Полищук, матрос Лихачев, матрос Степанян. Но генерал продолжать опрос не рискнул. Генерал почему-то решил, что дальше ему будут козырять младший сержант Коган, младший сержант Розенберг, старший матрос Гринберг и, возможно, даже матрос Шапиро. Генерал очень испугался. И этот испуг, возможно, сыграл важную и даже исключительную роль в развитии ближневосточных событий. Уже на следующий день матросу Рабиновичу пришло в голову, что именно этот неожиданный визит политгенерала предотвратил готовившуюся отправку советских войск в зону боевых действий. Какая там отправка?! Только-только братья-арабы начали войну, а сионисты — они уже здесь! На советской базе! В пожарной команде! Как ни в чем не бывало! Рабинович, Прицкер, Гольдштейн! И кто там еще?! Шапиро?!

Нет, совсем неслучайно в тот давний день, а вернее, в ту давнюю ночь отбой учебной тревоги объявили через несколько минут после отбытия генерала. «Учебной»! Ясное дело, что никакой учебной тревоги не было, а была самая настоящая боевая тревога, которую тут же и отменили. Мало того. Наутро наши пожаренные апостолы узнали, что ночью, сразу после того как прозвучала сирена, морпехи, числом две роты, были отправлены на аэродром с полной выкладкой. На аэродроме им объявили, что вот сейчас, немедленно, буквально в течение ближайших часов, им придется погрузиться в самолеты «Ан-26» и лететь для выполнения воинского долга, «куда Родина прикажет». И указанные «Ан-26» уже выруливали на «железку». Вот только пожарные расчеты прибудут, и вперед.

Пожарные расчеты не прибыли. Морпехов отправили назад в казарму. Согласно официальным сведениям, в связи с какими-то переговорами между Генри Киссинджером, Леонидом Брежневым, Анваром Садатом и Голдой Меир. Но то — по официальным сведениям. Наши-то герои, в первую очередь — Рабинович, отлично знали истинную причину.

«...Да, да, — подумал Рабинович, вслушиваясь в монотонный рев двигателей. — Потому и не послали наших тогда в Египет. А могли бы запросто. Сперва нас, за нами — морскую пехоту. Но товарищ генерал испугался».

Он посмотрел на генерала, старательно притворявшегося спящим. Сане очень хотелось спросить его, прав ли он был в своих подозрениях. Но будить человека, так старательно притворявшегося спящим, было негуманно. И Саша тоже закрыл глаза. Ему-то ясно было, что он прав. Так стоило ли беспокоиться?

Уснул Саша быстро. Что интересно: приснились ему вовсе не Волкодав с Лихоманом, не генерал из политотдела и даже не капитан Рузский Абрам Соломонович, бывший командир пожарной команды Кызыльской авиационно-технической базы Черноморского флота. Нет, приснились ему мама, бабушка и еще почему-то старенький раввин Ример, которого он только вот сейчас случайно и вспомнил. Родные, добрые лица успокоили его, так что проснулся он перед самой посадкой в настроении прекрасном, умиротворенном и легком.

Из аэропорта Внуково ему пришлось довольно долго добираться в другой аэропорт, Домодедово, поскольку именно отсюда вылетал его рейс в Энск-на-Энке, где томился на складе импортный скеннер. Добирался Рабинович долго, тремя видами транспорта, и успел