Лиходеи - Пётр Гаврилович Саклаков

проходимцам, как Кордония? Думаю, что суд сурово накажет этого, с позволения сказать, человека. Кордонии и ей подобным не должно быть места в нашем обществе. В том, что Лукерья Туманова потеряла дочь, есть и доля нашей вины. Когда Лукерью оставил муж, мы остались к ней безучастными. А церковники тут как тут. Словно хищники набрасываются они на человеческие души и делают свое грязное дело.

Немало суровых, но справедливых слов в адрес Лукерьи прозвучало и в речи прокурора Кодинского.

— Трудно понять тех взрослых, — сказал он, — которые поступают так, как Туманова. Ее нельзя оправдать морально. Неужели она сама не понимала к каким непоправимым последствиям может привести знахарство? Разве она не знала пути к врачам? Мы хотим, чтобы наши дети росли здоровыми, сильными и жизнерадостными, чтобы они пользовались всеми благами, которые им предоставляет государство. В нашей стране каждый ребенок должен быть счастливым. Религия — один из опасных врагов детства. Яркое тому доказательство — сегодняшний процесс. Долг родителей — воспитывать своих детей в духе атеизма. Но это могут сделать только те отцы и матери, которые свободны от пережитков прошлого.

Многое поняла на суде Лукерья. Ведь по существу это был суд над ней, над ее малодушием, легкомыслием и невежеством. И когда она, убитая горем, вернулась домой, первое, что она сделала, это сорвала со стены черную доску с изображением «милосердной божьей матери», доску, перед которой еще недавно часами простаивала на коленях и слезно просила всевышнего вернуть ей мужа, спасти дочь от недуга.

С благословения отца Онуфрия к Лукерье заглянула Христиния. Старуха пыталась образумить отрекшуюся от бога Лукерью, не отступать от веры христовой, терпеливо сносить все невзгоды, готовясь к «царству небесному». Туманова, исступленно посмотрев на рабу божью, сурово показала ей на дверь.

Кузя долго не разговаривал с матерью, ни о чем ее не спрашивал. Он очень похудел: лицо осунулось, глаза ввалились. Да и мать стала другой. На лице появились морщины, а потемневшие глаза долго смотрели в одну точку.

* * *

С того трагического дня прошел год. Жизнь в семье Тумановых постепенно вошла в свою колею. Товарищи по работе окружили Лукерью Кирилловну заботой и вниманием. Она стала членом бригады коммунистического труда, взяла на воспитание из детского дома четырехлетнюю девочку — такую же голубоглазую, как и Галя. Нина, так звали ребенка, быстро привыкла к своей новой матери. Дал знать о себе и бывший муж Лукерьи, Иван Семенович. Он прислал письмо. Узнав о несчастье, он просил простить его, разрешить вернуться в семью.

Не знаем, простили ли Туманова Кузя и его мать. Но образ погибшей Гали навсегда сохранится в их памяти, он всегда будет напоминать родителям, к чему могут привести невежество и суеверия.

ГОЛОС СОВЕСТИ

С Ксенией Николаевной Марковой я познакомился необычно. В школе, где мне довелось учительствовать, она работала техничкой. Это была женщина лет тридцати пяти, невысокого роста.

Однажды, после окончания занятий, Маркова зашла в учительскую. Кроме меня, здесь никого не было.

— Вот, Петр Гаврилович, — обратилась Ксения Николаевна, — на полу нашла и протянула нательный без гайтана желтый крестик.

— Как вы думаете, кто бы мог потерять его?

— Только не я, — ответила техничка и улыбнулась.

До этого мне ни разу не приходилось видеть Маркову улыбающейся. И только сейчас ее лицо землистого цвета показалось мне каким-то необычным.

— Находка пустяковая, — продолжала Ксения Николаевна, — но подумать есть над чем. У нас ребят больше тысячи, и как знать, может, кто из них нечаянно обронил, а может, и по сознанию скинул. Надо найти этого «крестоносца». Крестик ему вернем, а душу спасем.

Однако кому принадлежала находка, так и не удалось установить. Постепенно о ней забыли. Но найденный крестик послужил причиной того, что после окончания уроков я часто стал беседовать с Ксенией Николаевной на разные житейские темы, а однажды она поведала мне историю своей жизни. История эта, на мой взгляд, поучительная.

— Вы только не удивляйтесь моей откровенности, — предупредила Маркова, — тяжело у меня на сердце. Мне почему-то кажется, что, если я откроюсь надежному человеку, полегчает на душе. Иногда хочется поговорить открыто. А с кем? Родителей у меня нет, умерли.

— Рассказывайте, рассказывайте, — ответил я. — Сделаю все, чтобы быть вам полезным, и, если надо, помогу.

Ксения Николаевна опустила голову. На глазах появились слезы.

— Детство и юность я провела в Приуралье. Работала в колхозе — полола свеклу, копала картофель. У этой девушки «золотые руки», — говорили обо мне колхозники. Да только многие из них не знали, что мешало мне быть счастливой.

Ксении снова стало не по себе. Смахнув выступившие слезы краешком платка, она продолжала:

— Не хотелось ворошить прошлое. Но вам я должна рассказать обо всем, вы учитель, поймете меня. Да и дети должны знать правду о сектантах.

— Разве вы сектантка? — спросил я.

— Была.

— А теперь?

— Подождите, все по порядку. Родители мои были баптисты. Ну, понятно, и склонили меня к вере. Когда мне исполнилось пять лет, они впервые привели меня в молельный дом. Сперва я ничего не понимала, читают что-то непонятное, некоторые ревут. Моленья продолжались долго — часа три. После них у меня всегда болела голова, а ночью одолевали кошмарные сны. Когда подросла, пошла в школу, кое-что понимать стала. Ребята, узнав, что я хожу на моление, начали дразнить «богомолкой». Помню классного руководителя Алексея Ивановича. Хороший был человек, чуткий. Однажды после уроков подозвал меня к себе и сказал:

— Иди, Ксюша, домой, а я сам побеседую о тебе с ребятами. Так лучше будет.

Мне очень хотелось узнать, о чем будет говорить с ними Алексей Иванович. Встала я у дверей, прислушалась. Алексей Иванович не ругал ребят за то, что они смеются надо мной. Он рассказал им о вреде религии, о том, как проповедники обманывают верующих. Сказал он и о том, что нельзя оскорблять чувства этих людей, им нужно помогать освободиться от религиозного обмана. На следующий день, когда я пришла в школу, меня никто уже не называл «богомолкой». Мне даже как-то легче стало.

В дни моления, а молиться приходилось три раза в неделю, домой возвращаться