Лиходеи - Пётр Гаврилович Саклаков

Только теперь я понял, почему Ксения не могла спокойно говорить о своем прошлом. Я предложил ей отложить рассказ, вернуться к нему позже.

— Нельзя откладывать, — сказала Маркова. — Я ведь ухожу из школы.

— Как, куда? — удивленно спросил я. Мне стало жаль эту женщину, захотелось, чтобы она непременно осталась в школе.

— Решила пойти работать на завод, в литейный цех. — А сколько неправды в проповедях, если бы вы слышали, — продолжала свой рассказ Ксения Николаевна. Однажды, это было в воскресенье, проповедник внушал верующим, что в нашей стране сплошное беззаконие, что если бы художник мог отобразить его, мужчины рвали бы на себе волосы, ломали руки, а женщины падали в обморок. Я решила уйти и бросилась бежать. Но братья задержали меня и закрыли в комнату. Пока продолжалось моленье, я сидела взаперти и слышала унылое, печальное пение. В то время я уже перешла в седьмой класс. Занималась, конечно, плохо. Сами понимаете, не до учебы было. Бывало, начну готовить уроки, отец подойдет, выхватит учебник и ударит им по голове, а то и по лицу. Потом сунет евангелие и встанет около меня, приказывая читать вслух послание апостолов или притчи разные христовые. А у меня язык не свой, горло душит, заплачу — снова удар по голове.

После смерти отца думала: может, мать лучше ко мне относиться станет. Нет, она оставалась такой же жестокой, как и раньше. Помню, произошел такой случай. Дело было в воскресенье. Жили мы в своем домике. Вы, конечно, знаете старые крестьянские избы — в каждой из них имеются полати. Ну вот, лежу я на этих полатях, хотя и не сплю. А мать стряпней занималась. Подошло время на моление идти, а я все лежу. Мать будит, вставай, дескать, пора к братьям. Я не встаю. Раз сказала, два. Потом взяла лопату, которой хлебы сажают в печь, и давай лопатой тыкать меня. Лопата сломалась, а тесто осталось на столешнице. Так разозлилась на меня матушка, что даже мне ее стало жаль. Соскочила я с полатей, и начали мы вдвоем чинить лопату. Нужно было перевязать сломанные места. Гвоздь вбивать нельзя — тонкий черенок-то. Пока чинили лопату, моление окончилось. Пресвитер Долотков прислал к нам сестру Шалашину. Она начала пугать меня карой божьей. А в школе Алексей Иванович часто со мной беседовал о жизни, о религии, рассказывал, что в евангелии очень много противоречий. Хотя я и ходила еще в молельню, но как-то вышло, что не столько молилась, сколько прислушивалась к тому, о чем говорят проповедники. Стала в евангелиях искать ответы на разные вопросы, но лишь в школьном кружке атеистов (им руководил Алексей Иванович), я впервые услышала, что бога нет. Рассказала об этом матери. Не по душе пришлись ей мои слова. Хотела не пускать в школу, да, видно, передумала. А потом…

— Что-нибудь страшное случилось? — прервал я рассказ собеседницы.

— Перестала верить в бога.

— Так просто и сразу? Не может быть!

— Нет, такое сразу не бывает.

— В том-то и дело. Так кто же помог вам выйти из секты?

— Порвала я не только с сектой. Совсем избавилась от религии, — уточнила Ксения Николаевна, и продолжала: — Многим я обязана учителям. Они помогли мне разобраться в сущности религии, научили меня задумываться над прочитанным. Вы же знаете, что в семьях баптистов читают больше библию и евангелие. И мне невольно приходилось читать эти книги.

— И что же вас поразило в них? — спросил я.

— Всего и не перескажешь. Например, евангелисты по-разному толкуют о крещении Христа. Матвей и Марк утверждают, что он крестился от Иоана Крестителя, а Лука считает, что этот Иоан был в тюрьме и Иисус крестился без него. Вот и разберись, кто из них прав. Евангельское учение призывает любить ближнего и врагов. Выходит, что если американцы сейчас убивают ни в чем не повинных жителей Вьетнама, бомбят школы и больницы, то нужно любить убийц, прощать им их злодеяния? Нет, не могу с этим согласиться.

Ксения Николаевна умолкла. Только теперь мне стало ясно, почему она, подавая потерянный крест, улыбнулась — это была радость, что «еще одна душа вытряхнулась из поповских сетей».

Как бы подводя итог нашему откровенному разговору, Маркова сказала:

— Братья во Христе, когда я вышла из секты, долго за мной охотились. Сперва уговаривали, богом стращали, а потом пригрозили. Когда мать умерла, переехала я в Челябинск. Работы никакой не гнушалась, а вот теперь устроилась на завод, с дочкой в одном цехе.

— У вас есть дети?

— Да, дочка от первого брака.

Ксения снова умолкла. Но я чувствовал, что ее мучило еще что-то тягостное, невысказанное.

— Когда мне было семнадцать лет, уже после смерти отца, пресвитер Еремин предложил стать женой брата Григория. Оба рассчитывали, что, когда я выйду замуж, родится ребенок, тогда и легче меня будет удержать в секте. Не знаю, любила ли я Григория, но человек смирный, непьющий, он мне нравился. Вскоре поженились, но семейного счастья я так и не видела. Стала уговаривать мужа уехать куда-нибудь подальше от братьев, от молений. Но не послушал он меня. Когда родилась дочка, баптисты решили, что и ее можно считать своей, стали требовать, чтобы четырехлетнюю Зину я брала с собой на моления. Пошла я к Алексею Ивановичу, бывшему классному руководителю, рассказала обо всем. Он посоветовал мне уехать в Челябинск, дал адреса своих знакомых, купил билеты и проводил до вокзала. Вот так и разбили мне семью баптисты, сколько горя и страданий я перенесла из-за них. Знаю, что как человек, вы поймете меня. Извините, что разоткровенничалась перед вами, но понимаете, легче, когда поговоришь по душам с тем, кому доверяешь…

Я проводил Ксению Николаевну до ее дома и крепко пожал ей руку. От души я пожелал счастья этой женщине, которая, порвав с религией, встала на верный путь.

ОГНИ НА КЛАДБИЩЕ

Случилось это осенним вечером, когда на землю спустились сумерки. В этот поздний час Мария Степановна Захарьина и ее дочка Вера