Почему трудно быть вместе. И как найти ритмы и связи в отношениях - Марина Перепелицына

в разговорах. Я привыкла правильно питаться и слежу за весом. Сейчас я вынуждена все время есть то, что он готовит, потому что меня нет дома, а он работает из дома и мало. Мы договорились, что я не оплачиваю содержание квартиры, а покупаю продукты. Но представьте, как я их доставляю, и обходятся они мне, мягко говоря, уже не в такие деньги, как раньше, а намного больше.

Я:

– Да, странные договоренности, и они явно неудобные для вас.

К.:

– Я и стала размышлять в последнее время, что ни один мужчина в моей жизни не остался таким, как в начале отношений, на долгое время. Мне трудно просить, я не могу беспокоить их собою. Как только мне мужчина начинает жаловаться на большие расходы, мне становится его жалко, я начинаю ему помогать и разделяю с ним их. Я прямо опекаю их уже своими расходами. И сейчас я все равно стала давать половину на содержание квартиры. Хотя у меня до фига расходов: я содержу дорогой салон в центре города, у меня обеспеченная клиентура, я не могу принимать людей где угодно, работаю на дорогих препаратах. Все знают, что я дорогой специалист, мне неудобно иметь плохое или неудобное оборудование. И последнее время он стал заглядывать в мои траты на профессию и настаивать, чтобы я перенесла салон в район, где у него квартира. Я рассказываю вам все это сейчас и чувствую, с какой силой нарастает мое возмущение и злость и на себя, и на него. Я понимаю, что я на грани расставания…

Мы долго с ней говорили о ее ожиданиях, реальных потребностях, но главное – о том, что все вопросы и недовольства «крутились» вокруг денег, которые она добровольно брала на себя, постоянно вставляя: «Я сама заплачу за свет», «Я сама доберусь, не вставай», «Я сама приготовлю», «Я сама куплю себе подарок, ты купи цветы», этим всем «я сама» не было числа. Когда она увидела этот повторяющийся момент, она стала приводить неисчислимое количество примеров – с подругами, с ученицами, с мужчинами.

Я:

– А где вы научились столько вкладывать в любые отношения, фактически освобождая народ от всего: от благодарности, от помощи, от внимания, от заботы о себе? С вами можно вообще ни о чем не кипятиться – вы все организуете и оплатите сама.

К.:

– Где? Может быть, в детстве? Нас было у мамы четверо, я старшая. Отец тоже был, но мама постоянно с ним ругалась, и я его в детстве не помню вообще. Маму я не просила ничего и никогда. Она работала на нескольких работах, всегда уставшая, приходила и падала на диван, иногда даже не раздеваясь ко сну. Я полностью занималась домом. (В этом месте она уже не могла справиться со слезами, которые буквально придушивали ее голос и слова.) Сколько себя помню, внутри меня постоянно жил такой текст: «Надо помочь маме, ей так тяжело. Надо принести ей чай, она так устала. Надо делать все так, чтобы она понимала, что я лучшая, что кроме меня ей никто дома не поможет», и я все делала, пока не повзрослела.

Я:

– А сколько вам было, когда вы вот так все взяли на себя?

К.:

– Ну когда первый брат появился. Мне тогда было четыре, но я была крепким и сильным ребенком. Мама сразу вышла на работу, а когда брату не было еще двух, я услышала, как они ругались с папой о том, что она опять забеременела. Я тогда не понимала, но поняла, что будет еще один ребенок. Я только помню, как она кричала папе: «Она будет». И она появилась – моя сестра, брату было два, мне пять или чуть больше.

Оплакивая свое детство, кое-что начало становиться на свои места в ее осознавании по поводу отношений с мужчинами, на которых она явно проецировала то, что привыкла делать в детстве, и перепутала их с мамой.

Мы начали терапию, и как было понятно нам обеим, она должна быть посвящена ее детству и маме, ради которой прошло все ее детство с единственным желанием: быть самой хорошей для нее. С каждой встречей она все больше осознавала и понимала свою зависть к сестре, которая всегда могла делать то, что хочет, и никто не способен был ее остановить. Чем дальше мы осваивали терапевтическое пространство, тем больнее от сессии к сессии ей становилось, пока не стали высвобождаться и подниматься чувства, связанные с подробностями ее периода с 10 до 17 лет.

К.:

– А потом они запили, представляете, уже вдвоем. В один ужасный день папа бросился на маму с ножом, и мы с сестрой, жутко напуганные, уговорили его уйти, что он и сделал. В следующий раз я увидела его, когда мне было уже 20 лет. А мама без него запила. И я все время пыталась ее спасти. Она очень сильная… но чем больше я рассказываю о ней, тем мне становится все невыносимей и больней… (И она показывает на область сердца… А потом слезы, и уже после слез она сказала всего лишь несколько слов, после которых попросила завершить сессию.)

К.:

– Она никогда не поблагодарила меня за то, сколько я сделала, чтобы все дети были целы и здоровы, чтобы с ней было все хорошо… Она никогда не сказала того, о чем я так мечтала, – что я хорошая… Только всегда холод и критика, никакого тепла ни к кому и никогда. Не могу больше говорить о ней. Давайте завершим встречу.

«Конечно, завершим», – подумала я. Мое сердце тоже живое, и я никогда не смогу привыкнуть к этим бывшим детям, которые остались без детства… Как, собственно, никогда не смогу понять и родителей, которые становятся ими по несколько раз, ни разу не входя в родительство, а перекладывая его на детские плечи.

Когда она пришла на очередную встречу, я увидела, сколько мягкости появилось в ее лице, и поняла, что напряжение, возможно, идущее с самого детства, делало ее лицо так строго очерченным. А теперь – прямо округлые черты. Я ничего ей не сказала, но она, имеющая непосредственное отношение к красоте, сама сказала о том, что было для меня очевидно, а ей непривычно.

К.:

– Представляете, я устроила ему грандиозный скандал, и он получил, по-моему, за всех – за маму, за детство, за всех мужчин – но я сказала все, что хотела. Это было очень круто. Он