История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы - Генри Стил Коммаджер

«Только не сейчас!» – это действительно очень верно отражало царившие настроения. И конгресс не торопился. Когда же выяснилось, что штаты одни с проблемой трестов справиться не могут, конгресс был вынужден начать действовать. Антитрестовским актом Шермана 1890 г. все контракты, комбинации и заговоры, направленные на ограничение торговли, а также и все монополии были объявлены противозаконными. Многие считали, что, воспользовавшись этим актом, правительство найдет управу на такие гигантские корпорации, как, например, «Стандарт ойл», или на тресты вроде тех, которые захватили монополию на производство сахара и виски. Но когда правительство сделало робкую попытку раздробить некоторые монополии, они нашли защиту в лице судов и бодро продолжали шествовать по намеченному пути. «То, что обычному человеку кажется каменной стеной, для адвоката – триумфальная арка», – острил неунывавший Данн. Провал правительства был настолько полным, что в течение десяти лет после принятия акта Шермана возникли одни из самых крупных и неприемлемых для населения трестов.

Буря общественного негодования разразилась после основания корпорации «Юнайтед Стейтс стил». Критика раздалась как со стороны печати, так и со стороны общественности. Такие книги, как «История компании „Стандарт ойл“» Иды Тарбелл или «Величайший в мире трест» Расселя о мясном тресте, расходились в десятках тысяч экземпляров, в то время как изобличение беззаконий крупных предприятий наводняли новые популярные журналы вроде «Макклюр», «Эврибодис», «Коллиерс» и даже проникали на страницы почтенных старых журналов. Эта критика была настолько распространенной и ожесточенной, что первое десятилетие XX в. получило прозвище «эры разгребателей грязи».

Требования о более интенсивном проведении в жизнь антитрестовских законов приняли неумолимый характер, и в лице Теодора Рузвельта они нашли энергичного поборника. «Что касается антитрестовых законов, – сказал он, – они будут проведены в жизнь, и при предъявлении иска мы не пойдем ни на какие компромиссы, за исключением компромиссов, основанных на победе правительства». К удивлению Уолл-стрит, президент приказал своему генеральному прокурору раздробить Трансмиссисипскую железнодорожную компанию, находившуюся под управлением трех железнодорожных магнатов – Моргана, Гарримана и Хилла. В деле компании «Норзерн секьюритиз» президент также одержал верх. Затем быстро последовали меры, принятые против мясного треста, табачного, а также компании «Стандарт ойл», и всякий раз победу одерживало правительство.

Впрочем, эти победы были не столько существенными, сколько сенсационными. После распада входившие в крупные монополии элементы находили новые способы сохранения общности интересов. К тому же за исключением созданного им Бюро корпораций, успешно применявшего политику «беспощадной огласки» темных корпоративных махинаций, Рузвельт ничего не сделал для усиления антитрестовских законов. Несмотря на одержанные им в судебных залах победы и на его публичные изобличения «богатейших злодеев», к концу президентства Рузвельта тресты были сильнее, чем в начале. По-видимому, прав был Рокфеллер, сказавший: «Комбинированные предприятия будут существовать и впредь. Эпоха индивидуализма кончилась и никогда не вернется».

Глава 14

Рабочий класс и иммиграция

Рабочий и его устройство на работу

Разработка природных богатств страны, механизация промышленности и возвышение монополий способствовали непрерывному обогащению небольшой группы удачливых капиталистов и несколько большему числу расчетливых вкладчиков. Но это приносило мало пользы рабочим, на чью долю выпадала вся тяжесть работы. Рабочий класс был одним из основных факторов роста крупного капитала, но при распределении прибылей он явно оставался ни при чем. Он оставался также за бортом и при распределении общественных наград: трудящиеся редко оказывались на «правой стороне колеи», их не просили о вступлении в число членов деревенских клубов; их вождей обходили колледжи и университеты, ежегодно присуждавшие почетные звания владельцам капиталов. Новые источники богатства должны были бы содействовать и их более широкому распределению, но оно развивалось медленно; применение машин, сокращавшее потребность в рабочей силе, должно было бы обозначать и сокращение рабочего времени, но и это также долго оставалось недостижимым идеалом; наука должна была бы обеспечивать трудящимся более безопасные и приятные условия труда, но большинство из них продолжало работать в жарких, шумных, плохо вентилировавшихся заводах или в окруженных опасностями рудниках и карьерах; количество несчастных случаев на промышленных предприятиях и число профессиональных заболеваний грозно возрастало из года в год. Загнанные в трущобы больших городов, подверженные экономическим спадам и безработице, вынужденные состязаться с ордами прибывавших с Юга и из-за границы необученных рабочих, трудящиеся имели незавидную долю. К тому же им было не легко найти пути к улучшению своего положения. Организации рабочих и забастовки находились под подозрением, а в законодательных учреждениях штатов и в конгрессе трудящиеся располагали незначительным числом представителей.

Действительно, некоторые процессы, способствовавшие росту американской промышленности, нанесли определенный ущерб рабочему классу. Мы можем вкратце отметить два таких процесса: механизацию промышленности и возвышение корпораций. В целом механизация обозначала тенденцию к снижению жизненного уровня рабочих. С таким трудом приобретенные трудящимися знания теряли свою былую ценность, так как машина могла изготовлять лучше, дешевле и скорее большинство предметов, выпускавшихся вышколенными ремесленниками. Творческий инстинкт мастеров был в значительной степени уничтожен, а рабочие были обращены в простую частицу механического процесса, в автомат, выполняющий в течение целого дня однообразную и бездушную операцию. В своем романе «Джунгли» Эптон Синклер описывает это так:

«Каждая из сотен частей работавшей машины была сделана отдельно, но ее подчас мастерили сотни людей. Там, где работал Джарджис, была машина, резавшая и штамповавшая стальную деталь, размером примерно в два квадратных дюйма; детали падали на поднос, а человеческим рукам оставалось только складывать их правильными рядами и по временам менять подносы. Все это проделывалось единственным парнем, стоявшим с устремленными на поднос глазами и мыслями, а пальцы его взлетали так быстро, что звуки стукавшихся один о другой кусочков стали были похожи на музыку скорого поезда, которую можно услышать ночью в спальном вагоне… Тридцать тысяч таких деталей он пропускал через свои руки каждый день, девять или десять миллионов каждый год, а сколько за всю жизнь – могут сказать только боги. Вблизи от него сидели люди, согнувшиеся над вращавшимися точильными камнями, заканчивая отделку стальных ножей для жаток; они брали их из корзины правой рукой, прижимая к камню сперва одной, затем другой стороной и, наконец, бросали их левой рукой в другую корзину. Один из них сказал Джарджису, что в течение тринадцати лет он ежедневно оттачивал по три тысячи стальных ножей».

Машинное оборудование имело также тенденцию узурпировать места рабочих в промышленном хозяйстве. Оно представляло собой громадное капиталовложение, оно могло работать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и оно определяло условия труда; необходимость поддержания