Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

насилие в Антигоне сейчас объясняется несостоятельностью. война против аргоса начинается из-за обнищания в фивах. ограбленным позволяют грабить, затея оказывается непосильной, насилие расщепляет, а не спаивает воедино; стихийно человеческое, оказавшись под слишком сильным давлением, взрывается, и предает все разрухе и уничтожению.

5.1.48

читаю один английский отчет о нюрнбергском процессе, мне снова приходит в голову, насколько такой кусок реальности, просто по своим размерам, не поддается рациональному и моральному суждению, безумие занимает так много голов; так много нравственности требуется для отдельных действий, в совокупности образующих великую безнравственность. сопротивление было безнадежно (и потому значимо). все это было «пора», в свой ход. определенная масса пришла в движение, что и составило всю особенность этой мощи.

6.1.48

просматривая журналы «оттуда», оглядываясь среди здешних интеллектуалов, я не нахожу никого, кого бы интересовала материалистическая диалектика, а она совершенно необходима. правда, опасности очевидны, эта нация снова жульническим, приспособленческим путем получает революцию, диалектика, которая все возбуждает, чтобы все успокоить, которая превращает само течение вещей в неподвижность и «возвышает» материю до идеи, представляет собой самый настоящий мешок фокусника для таких дерьмовых времен, но в то же время эту германию уже невозможно постичь без диалектики, потому что она должна бороться за свое единство путем дальнейшего разъединения, свободу ей диктуют и т. д. и т. д…

6.1.48

по всему ясно, что германия еще совсем не осознала своего кризиса, ежедневная нужда, тотальный дефицит, все процессы идут по кругу, в результате критика ограничивается симптомами, лозунг дня – дальше, дальше, все откладывается и вытесняется, боятся разрушения, без которого созидание невозможно.

7.1.48

а[рмин] кессер, который всю войну провел в Швейцарии (а до того был в берлине, под началом иеринга в borsencourier), ставит вопрос, насколько глубоко непонятность моих пьес заложена в них самих, действительно, галилея поняли как оправдание оппортунизма; сезуан как религиозное (в том смысле, что атеист – законная оппозиция богу) осуждение раздвоения души; кураж как гимн неиссякаемой жизненной силе материнского инстинкта, я отвечаю, что буржуазный стиль может взять все, что угодно, из античности, азии, средневековья и из всех антибуржуазных событий нового времени и продавать это как свое, драматурга может спасти только полный отказ от содержания или (и) поясняющий текст в качестве довеска, я упоминаю о положении елизаветинцев между феодализмом и буржуазией, с феодальной точки зрения – новая любовь (ромео, Антоний), новое мышление (гамлет, тимон), новые семейные отношения (лир), новое свободолюбие (врут), новое честолюбие (макбет), новое самоуважение (ричард ш) – все это выглядит смертельно опасным, с буржуазной точки зрения смертельны преграды феодального типа, торжествует новый тип поведения, которое приносит удовлетворение, потому что безразлично к смерти.

8.1.48

в переписке ш[иллера] и г[ёте] я, собственно, впервые сталкиваюсь со стремлением понравиться, сделать разговор приятным или захватывающим, удержать внимание аудитории, оппозиция, в которой я как драматург находился по отношению к публике, распространялась и на форму; точнее, именно с формы она и начиналась, эстетика «хорошо сделанной пьесы» помогала театру выполнять пресловутую социальную функцию и использовала структуру материала, вводящую в заблуждение; до реализма оттуда было вовсе не добраться

(как показывает формалистический реализм, т. е. натурализм), изображение действительности требовалось только для того, чтобы вызвать определенные (прогнившие) ощущения, а для этого ему было совершенно не обязательно быть верным, и т. д.

9.1.48[462]

«драматическое действие разворачивается передо мной, вокруг эпического движусь я сам, а оно представляется как бы застывшим на месте, мне кажется, что различие это весьма важно, если событие разворачивается передо мной, то я накрепко прикован к чувственно воспринимаемой реальности, мое воображение утрачивает свободу, во мне возникает и поддерживается непрестанное беспокойство, я должен неотступно находиться подле объекта, мне категорически запрещается оглядываться назад или размышлять, потому что меня влечет чуждая сила, если же я движусь вокруг события, которое не в состоянии уйти от меня, то я могу не следовать за ним шаг за шагом, могу – в зависимости от моих субъективных потребностей – делать продолжительные или краткие остановки, возвращаться или забегать вперед и т. д. и это очень хорошо согласуется с понятием прошедшего, которое может осознаваться как неподвижное, и с понятием рассказа, потому что рассказчику уже в начале и в середине рассказа известен финал, для него, следовательно, равноценен любой момент действия, и поэтому он неизменно сохраняет безмятежную свободу», (ШИЛЛЕР – ГЁТЕ, 26.i2.i797)[463]

12.1.48

у Софокла коллизия антигона/креонт — это эпилог победоносной войны: тиран (т. е. просто правитель) сводит счеты с личными врагами, мешавшими ему победить, нарушает при этом человеческий обычай и переживает распад своей семьи, в новой версии действие начинается в то решающее время, когда войне «чуть-чуть» не хватает до победы и приходится применить самое отчаянное насилие, т. е. эксцесс предстает абсолютной необходимостью, такое использование последних моральных резервов терпит неудачу и ускоряет крах, который однако же должен вытекать из общего положения вещей, крах становится, так сказать, еще более тотальным, правящий дом распадается, когда от него отрекается сын (линия мегарей-гемон повторяет линию этеокл-полиник, т. е. устранение детей креонта следует за устранением соперничающих детей эдипа). после этого самоустраняется провидец, прирученный идеолог, потому что предвидит катастрофу, антигоне остается только помочь врагу, что и составляет ее моральную долю; она тоже слишком долго ела хлеб, испеченный в темноте.

18.1.48

больше не может быть и речи о том, чтобы показывать культуру Греции как некий эталон; так поступали буржуазные классики, интересовавшиеся только эстетикой (и даже демократией интересовавшиеся только в эстетическом смысле), вся Антигона[464] расположена на варварском тотемном месте с лошадиными черепами, и пьеса ни в коем случае не рационализирована.

1.3.48[465]

про осуждение тех, кто сотрудничал: во время войны было правильно называть немецкому народу войну войной гитлера. теперь войну следует назвать войной немецкой буржуазии, войной, которую гитлер вел по ее поручению, жестокость нацистского государственного и военного правления была именно тем, что нужно буржуазии, гитлер ей пришелся кстати, с такими, как глезер[466], наверное, следует обращаться как с врагами народа; у него было марксистское образование в том, что касается буржуазии; но вернулся он не для того, чтобы, как он утверждает, принять участие в разгроме германии, а для того, чтобы принять участие в победе, война, в которую он вступил, началась не как преступление против немецкого народа, а как преступление против других народов.

3.3.48

к вопросу о том, почему произведения искусства, созданные в прошлых социальных структурах, все еще имеют на нас воздействие: даже в бесклассовом обществе, вероятно, основные черты