Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

12.10.48

читаю эссе стриндберга об одноактной пьесе, мне кажется, можно разработать технику остранения и для описания внутренних состояний (более или менее натуралистических); хотя пока, наверное, это работает только в пьесах с настоящими сюжетами, натуралистам пришлось выбирать между историями высокопоставленных персон и государств и буржуазной «интригой», а они отвергли и то, и другое, а также все поэтическое, фантастическое и музыкальное, сам по себе их прогресс (в наблюдении, особенно психологического комплекса) можно использовать для драматургии сюжета, – но, как уже было сказано, можно представить и другие типы пьес с описаниями внутренних состояний.

17.10.48 (воскресенье)

выезд в берлин[481]. на вокзале хиршфельд, барбара, лерски, молодые мертенсы, предоставившие нам свою летнюю квартиру на целый год и вдобавок помогавшие с работой. – вечером Зальцбург, эрика неер (кас в вене), композитор фон эйнем[482].

18.10.48

Зальцбург, разговор с фон эйнемом о российской кампании против формализма, которую большинство музыкантов, судя по всему, отвергает просто как принуждение, а не как принуждение к нежелаемому или нежелательному.

здесь «есть всё», т. е. на черном рынке, можно заплатить больше и обойтись без продуктовых карточек, строгая демократия для бедных, т. е. трудящихся, все получают одинаково мало, город кажется опустошенным, измученным.

19.10.48

приехали в прагу.

здесь не усталость, а обычное после потрясений состояние, похожее на обнищание, общество впервые вынуждено выставить свою продуктивность на всеобщее обозрение, и обнаруживается, что ее слишком мало, оно чувствует, что его уличили в производстве дефицита, перестает мыться, все превращается в обноски, никакого черного рынка здесь нет, по крайней мере, он не стоит упоминания, когда случилась массовая кража карточек, были смертные приговоры.

система правосудия недемократична: если задерживают богатых, их наказывают строже бедных, цены удерживаются на низком уровне, судя по всему, картошки и хлеба хватает, несмотря на прошлогодний неурожай, мало жиров, молоко только для детей, общий объем потребления выше, чем в республике бенеша. у крупных землевладельцев экспроприировали все, что превышает 50 га. вечер у буриана в divadlo 48[483].

20.10.48

из 37 000 евреев после гитлеровской оккупации вернулись 800. посещаем еврейское кладбище, в 1903 году его урезали, чтобы освободить место для политехнического института. надгробные камни перенесли беспорядочной кучей, но и в старой части кладбища чудовищное, неприличное нагромождение надгробий – и даже синагоге, самой старой в европе, не разрешено иметь больше 9 метров в ширину и 15 метров в длину, камни уродливой формы, но покрыты письменами, многие из которых напоминают о гонениях, на камнях ученых отличительный знак – виноград.

Берлин

22.10.1948-18.7.1955

22.10.48 (пятница)

рано выезжаем из праги, в полдень на границе, шрекер забирает нас на своей машине, по дороге он обгоняет машину с нашими чемоданами, которая отъехала раньше: «у тебя есть что-нибудь с собой? я голоден», жуя хлеб с колбасой, продолжает рассуждать, что власть есть, но есть и большие трудности. обед с разговорами в пригороде, присутствуют: ренн[484], театральные деятели, члены партии – очень любезные и очень голодные, фото на американский манер, радио, председатель партии отмечает, что сейчас «сначала нравственность, а хлеб потом», машина везет нас дальше в берлин. водитель с осколками пуль в легких, в тонкой куртке, рассказывает о тяжелой жизни, у мальчика нет обуви, утром едят два ломтика хлеба, пьют кофезаменители, на обед картошка и вечером тоже картошка, русские импортировали соевое масло – это хоть кое-что. осенние леса, взорванные тут и там мосты, ржавые броневики в кюветах, на границе зоны[485] обнаруживается, что нет документов на машину, я иду в полицейский участок и звоню в берлинский deutsches theater, нас забирают несколько машин, абуш[486] из kulturbund[487]. в клубе kulturbund бехер[488], иеринг[489], дудов. от прессы, которая была на вокзале, мы избавились в первую очередь, живем в адлоне[490].

23.10.48

вчера вечером, въезжая в город, мы лишь смутно видели в темноте руины Фридрихштрассе, в шесть тридцать утра я иду по разрушенной вильгельмштрассе к рейхсканцелярии, выкурить там сигару, так сказать, несколько рабочих и трюммерфрау[491]. развалины производят на меня меньшее впечатление, чем мысль о том, что пришлось пережить людям во время разрушения города, рабочий показывает мне направление. «сколько времени нужно, чтобы это снова стало на что-то похоже?» – «ну, до этого у нас еще прибавится седых волос, если бы у нас были люди с деньгами, дело пошло бы быстрее, но людей с деньгами у нас больше нет. что ж, хорошего дня», руины, как мне показалось, свидетельствовали, по крайней мере, о том, что люди с деньгами были здесь раньше. – утром кукхан[492], издатель вайе[493] и другие, вечерняя премьера иметь хэя в Dfeutsches] т[heater], убогий спектакль, истеричный и неестественный, совершенно нереалистичный.

сразу после: прием в нашу честь в здании культурбунда. выступают иеринг и лангхофф[494]. я договорился с бехером, что мне не придется выступать, умная короткая речь дымшица[495], советского культурофицера.

24-10-48 (воскресенье)

митинг kulturbund за мир. цвейг произносит речь, я сам ничего не произношу, решил осмотреться и не выступать, во второй половине дня с якобом вальхером[496], он, как обычно, трезво и позитивно рассказывает о сложной ситуации, вечер с отто[497], который выглядит измученным годами апокалипсиса.

25.10.48

я слышу везде, что и до сих пор, спустя три года, у рабочих осталась паника, вызванная грабежами и изнасилованиями, которые последовали за взятием берлина. в рабочих кварталах освободителей ждали с отчаянной радостью, им протягивали руки, но встреча переросла в происходящий у всех на виду захват, не пощадивший семидесятилетних и двенадцатилетних. рассказывают, что русские солдаты еще во время боев за каждый дом – истекающие кровью, измученные, ожесточенные – прекращали огонь, чтобы женщины могли принести воды, провожали голодных из подвалов в пекарни, помогали выкапывать похороненных под завалами, но после боя пьяные орды бродили по квартирам, хватали женщин, расстреливали сопротивлявшихся мужчин и женщин, насиловали на глазах у детей, стояли в очередях перед домами и т. д. кукхан видел семидесятилетнюю женщину, застреленную после изнасилования, и видел, как комиссар застрелил двух солдат, занимавшихся мародерством и напавших на него, когда он призвал их к ответу, после материального опустошения, причиненного их стране нацистской армией, русским