Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

и нам представилась возможность продолжать удивляться. какая внятность и какая вежливость! помимо указания на некоторые технические ошибки, такие как слишком громкая, заглушающая слова музыка, некоторые жаловались, что старый полковник, который содержит иветту, слишком карикатурен, мой ответ, что обозная шлюха позже окажется одной из немногих персон, заработавших деньги на войне, и поэтому как драматург я заинтересован в том, чтобы ясно показать, что она за это заплатила немалую цену, был принят с пониманием и благосклонностью, они особенно выделили сцену с барабаном, а один оценил, что именно «самая беспомощная персона оказалась готова помочь, та, кого несколькими сценами раньше ее же брат назвал „бедным животным"». какой зритель! он, должно быть, отметил (с досадой!) эту фразу в третьей сцене – а в одиннадцатой нашел ответ! а то, что кураж ничему не учится в крайнем несчастье, лишь возбудило жалость этих зрителей!

18.1.49

на протяжении всех этих недель я вспоминаю о победе китайских коммунистов, которая полностью меняет облик мира, эта мысль посещает мою голову снова и снова, каждые несколько часов[524].

20.1.49

перевожу мао цзэдуна, «мысли во время полета над великой стеной».

26.1.49

еду в лейпциг и в колледже ханса майера[525] обсуждаю театр со студентами-рабфаковцами, образ университета изменился даже физиогномически! сюда не только разрешили войти новому классу, но и фактически выдворили старый, так что новые ученики оказываются среди себе подобных и не могут быть унижены до статуса однокурсников, молодежь знает только книжное издание страха и отчаяния, они подтверждают правдивость описания, но их оскорбляет тот факт, что нацисты представлены исключительно как враги, разве драматург не мог описать нациста, приходящего к прозрению через опыт? зритель или читатель мог бы следить за трансформацией! однако они засмеялись, когда я указал, что даже те огромные страдания, в которые национал-социализм вверг население, мало что изменили, я завершил дискуссию, отметив, что эта пьеса была задумана не как переживание, а как руководство для нового класса, позволяющее ему успешно противостоять классовому врагу, я не стал заходить так далеко, чтобы позволить себе сказать, что этот класс из изображения бесчеловечной (и обреченной на поражение) диктатуры крупной буржуазии может извлечь уроки для собственной диктатуры.

28.1.49

из письменных заявлений вольфа и эрпенбека, желающих следовать «линии», выходит, что выпады против сопереживания вызвали определенную панику именно потому, что имели успех у рабочей аудитории; а ведь как мог бы увеличиться «эффект», если бы кураж на сцене под конец прозрела! но ученики школы функционеров более развиты, они могут объективно взглянуть на мелкую буржуазию (и все же пожалеть ее) и узнать себя в немой катрин.

3.2.49

на унтер ден линден откачивают воду из штолен подземки, оборванные рабочие бродят по кругу за рычаговой балкой, как самсон на мельнице в газе, в другой раз я вижу, как кучка молодых и старых женщин тянет и катит по унтер ден линден тяжелую телегу, некоторые сидят на ней и перебрасываются шутками с сержантом полиции, молодая студентка (отец – слесарь, и он болен) рассказывает, что она ест: 3 сухих ломтика хлеба утром, еще 5 в течение дня, суп (овощи и картофель) вечером.

повсюду китайский голод.

10.2.49

девиз сборника «новые стихи»: треволнения гор позади, впереди треволнения равнин.

12.2.49

с вендтом у штихнота в Потсдаме по поводу издания стихов[526], я показываю ему «германа и доротею», издание 1799 года, но он предлагает, так как не хочет разбивать строки в некоторых стихотворениях и так как в его представлении мои стихи довольно рациональны, небольшой, очень широкий формат, чем-то напоминающий каталог оптических приборов, постарался объяснить ему, что, выставляя напоказ свой новодел, я хочу одолжить немного патины традиционной типографики.

20.2.49

возобновил привычку по утрам высовываться из окна; воздух здесь невероятно насыщенный, и почти отказался от еще одной привычки: читать детективные романы перед сном, думаю, за все время я едва успел прочесть 2 или 3.

хелли начинает подготовку к театральному проекту.

троица 49

листаю Вильгельма мейстера. такие книги нам испортили в школе – самые скучные люди хвалили их самым скучным образом, как можно было догадаться, что роман, который навязывали немецкие учителя, то есть самые бесполые существа в мире, содержит сцены вроде той, где филина ставит свои тапочки у кровати героя, чтобы он подумал, будто она лежит в его постели, предчувствуя, что это может его встревожить, но обязательно подготовит к ее настоящему визиту? немецкие учителя длинными бородами загораживали единственное пристанище чувственности немецкой литературы!

троичный понедельник, 49

детские голоса, радиомузыка, шелест листьев, трамваи, пение птиц.

приехали ящики из Стокгольма – немного мебели, по большей части книги, рукописи из москвы, оставленные гретой, чемоданы из Швейцарии еще в пути.

кураж в deutsches theater идет до сих пор, аншлаги, у хелли есть кабинет в mowe[527], ансамбль собран.

6.5.49

7 мая [18] 71 военный делегат россель уполномочивает батальон федерации деятелей искусства вооружиться и экипироваться. го мая, в разгар тяжелейших боев, – на следующий день состоится последнее заседание муниципалитета – издается указ о передаче частных театров художественным коллективам[528].

7.5.49

по случаю года гёте смотрю некоторые его вещи, интересны эти компромиссы в последних актах, в тассо и фаусте. всегда достаточно неудовлетворенности, чтобы пьеса стала необходимой, всегда достаточно ползком, чтобы она была допустимой, но театр способен на многое там, где есть достаточно живого, не так уж сложно разыграть сцену в соборе как духовную и физическую экзекуцию гретхен церковью и, прежде всего, как экзекуцию моральную – здесь ее подстрекают к убийству.

какая органичная смесь средневековой мистерии и современного ревю! и вот в этом громадном, необъятном здании обосновалась и едва не замусорила его полностью эта немецкая мелкая буржуазия, пусть даже и построено оно было не для нее! сегодня молодой фауст все еще живет в молодых людях, которые исследуют, учатся, пытаются развивать себя, но только себя, не более того.

Новый дом

Вернувшись после пятнадцатилетнего изгнания,

Я поселился в красивом доме.

Здесь я повесил

Мои маски театра НО и мой свиток, показывающий сомневающегося.

Каждый день, проезжая через завалы, я вспоминаю

О привилегиях, которые дал мне этот дом.

Надеюсь, он не позволит мне смириться с трущобами,

Где живут тысячи несчастных. До сих пор

В шкафу, заполненном рукописями,

Лежит мой чемодан[529].

9.6.49

пушкинский праздник, с поэтами, пишущими на других языках, тяжело, потому что переводы обычно очень плохие, конечно, сейчас речь идет о внедрении