Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

периодическим возрождением открывало человеку сакральную силу в области живого. Там же, где этот пейзаж дополняли воды, последние означали открытые возможности, зародыши, очищение (п. 60). Со временем «микрокосмический пейзаж» сократился, в нем остался лишь один важнейший элемент — дерево или священный столб. В данном случае перед нами сокращение через поглощение других элементов: в конце концов, дерево само по себе стало выражать Космос, вобрав в себя — в статичной форме — «силу» Космоса, его жизнь и способность к периодическому обновлению.

98. Дерево как жилище бога. — Момент перехода от «святилища» — образа микрокосма к космическому древу, воспринимавшемуся одновременно как «обиталище» божества, превосходно зафиксирован в одном вавилонском заклинании, которое неоднократно переводили ориенталисты (я следую версии Е. Dhorme, Choix de textes, р. 98):

В Эриду растет черный Кискану, сотворенный в священном месте;

Лазурное его сияние достигает апсу.

Здесь прогуливается Эа в изобильной стране Эриду,

Здесь место отдохновения для Бау…

Дерево Кискану обладает всеми свойствами и признаками космического древа: оно находится в Эриду, а значит, в «центре мира», в сакральном месте, т. е. в средоточии реальности (п. 140); блеском своим оно напоминает лазурит, символ космоса (звездная ночь; ср. Eliade, Cosmologia babiloniana, р. 51 sq.); оно простирается по направлению к океану, который окружает мир и несет его на себе (следует ли понимать это в том смысле, что Кискану тянется в сторону океана концами своих ветвей, иначе говоря, что это «перевернутое дерево» — каким чаще всего и является космическое древо?); Кискану — жилище бога плодородия и средоточие начал цивилизации (ремесла, обработка земли, искусство письма и т. д.); это, наконец, место отдыха матери Эа, бойни Бау (божества стад, богатства и земледелия). Кискану можно рассматривать как один из прообразов вавилонского «священного древа», широкое распространение которого в иконографии Древнего Востока — факт весьма характерный. То, что встречающиеся в этих странах образы «священных деревьев» означают нечто большее, чем простой «культ дерева», что они обладают вполне определенным космологическим смыслом, в достаточной степени доказано их местом в сфере иконографии. Священное дерево почти всегда соседствует с эмблемами, символами или геральдическими фигурами, уточняющими или дополняющими его космологическое значение. К примеру, на самом древнем из находящихся в нашем распоряжении памятников, фрагменте вазы, обнаруженной в Муссиане членами миссии Готье, изображается схематическое дерево, окруженное ромбами (Parrot, р. 22. Мистический смысл ромба можно проследить, начиная с искусства мадленской культуры, ср. Hentze, Mythes et symboles lunaires, р. 124). В месопотамской иконографии дерево обычно окружают звезды, птицы или змеи. Каждая из этих эмблем имеет вполне определенный космологический смысл. Присутствие светил рядом с деревьями бесспорным образом указывает на космологическое значение последних (ср., например, рис. 8–9 у Parrot, воспроизводящие эламские памятники II тысячелетия, а также целую серию вавилонских цилиндров, рис. 21 sq. и т. д.). Архаический набросок из Суз (рис. 12) представляет змею, которая поднялась вертикально, чтобы дотянуться до яблока (данную сцену Toscane отнес к разряду мотивов «змея-дерево», истолковав ее как прообраз известного библейского эпизода).

В иконографии представлены и другие сходные сцены: птица, сидящая на дереве (например, Parrot, рис. 35–36 и т. д.); дерево — солнечный диск — люди в ритуальном облачении рыб (рис. 110, 111); дерево — крылатые духи — солнечный диск (рис. 100, 104 и др.). Мы ограничились лишь несколькими самыми характерными и частотными группами, отнюдь не претендуя на то, чтобы исчерпать все богатство соответствующих месопотамских материалов. Однако космологический смысл, неизменно присущий дереву в упомянутых памятниках, вполне очевиден (ср. также не использованные Parrot материалы, описанные A.J. Wensinck в его любопытной статье Tree and bird as cosmological symbols in Western Asia). Ни одну из сопровождающих дерево эмблем нельзя интерпретировать в натуралистическом смысле — по той простой причине, что в сознании жителей древней Месопотамии сама природа была отнюдь не тем, чем является она в нашем опыте и в современных концепциях. Достаточно, например, вспомнить, что для месопотамцев, как и для архаического человека вообще, всякий предмет и всякий сколько-нибудь важный поступок приобретает реальность и силу лишь в той мере, в какой данная вещь имеет небесный прообраз, а данный поступок воспроизводит исконное космологическое деяние.

99. Мировое Древо. — Начиная с древнейших текстов (Атхарваведа, II, 7, 3; X, 7, 38 и др.) индийская традиция представляет Космос в виде гигантского дерева. В Упанишадах эта концепция проясняется диалектически: Вселенная — это «перевернутое дерево», чьи корни погружены в Небо, а ветви широко раскинулись под землей. (Не исключено, что данный образ подсказан способом распространения солнечных лучей. Ср. Ригведа, I, 24, 7: «Наверху его корни, внизу его ветви, пусть же снизойдут на нас его лучи!») Катха-упанишада (VI, 1) описывает его так: Вечный Ашваттха, корни которого тянутся вверх, а ветви — вниз, это совершенство (шукрам), это Брахман, то, что именуется Не-Смертью. В нем заключены все миры!» С полной ясностью дерево Ашваттха выражает здесь явление Брахмана в Космосе, т. е. Творение как движение по нисходящей линии. Другие тексты Упанишад подтверждают и уточняют восприятие Космоса как дерева. «Ветви его — это пространство, воздух, огонь, вода, земля» (Майтри-уп., VI, 7). Это космологические стихии, обнаруживающие «Брахмана, имя которому — Ашваттха» (ibid.).

В Бхагавад-гите (XV, 1–3) космическое древо выражает уже не только Вселенную, но и человеческий удел в мире: «Рассказывают, что есть где-то бессмертный Ашваттха; ветви его — внизу, а корни — вверху, листья же его — это гимны Веды; познавший Ашваттху, знает Веду. Его ветви, растущие на гунах, распространяются в высоту и в глубину, почки его — предметы чувства; а внизу ветвятся его корни, связанные с деяниями в мире людей. В этом мире не видим мы ни облика его, ни начала, ни конца, ни размаха… Вначале надлежит сильной рукой аскезы отрубить Ашваттху от могучих его корней, а затем — найти край, откуда нет возврата…» (пер. Senart). Космическое древо символизирует здесь все мироздание, равно как и духовный опыт человека, живущего в мире и не отделившегося от него. Благодаря всему этому, в собственном существе, что совпадает с Космосом или сопричастно ему, человек исчезает, теряется в одном громадном явлении Брахмана. «Подрубить дерево под корень» значит вырвать человека из Космоса, отделить его от «предметов чувственного восприятия» и от «плодов его деяний». Тот же мотив отделения от космической жизни, ухода в себя и сосредоточения в собственной сущности — как единственной для человека возможности возвыситься над собой и освободиться — мы находим