Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Теперь, впервые, Шанизаде создал современную медицинскую лексику на турецком языке (она оставалась в употреблении вплоть до недавних языковых реформ) и снабдил турецких студентов-медиков всеобъемлющим учебником современной медицины, который послужил отправной точкой для совершенно новой медицинской литературы и практики.

Что Шанизаде сделал для медицины, то Ходжа Исхак Эфенди (ум. 1834) сделал для математики и физики. Еврей по рождению и уроженец Греции, Исхак Эфенди на каком-то этапе принял ислам и был назначен преподавателем Инженерной школы, где со временем стал главным наставником. Утверждают, что он знал французский, латынь, греческий и иврит, а также турецкий и два классических языка ислама — персидский и арабский. Ходжа Исхак Эфенди создал ряд сочинений, по большей части переводных, и важнейшим из них стал четырехтомный свод математических и физических наук, впервые давший турецкому учащемуся обзор этих наук в том виде, в каком они практиковались и понимались на Западе. Подобно Шанизаде, Ходже Исхаку Эфенди пришлось создавать собственную лексику, и именно он стал творцом большей части научной терминологии, употреблявшейся в Турции в XIX столетии и, по сути, вплоть до языковых реформ, предпринятых при Республике. Поскольку османские учёные того времени, создавая новые термины, обращались к арабскому и, в меньшей степени, к персидскому — точно так же, как европейские авторы черпали из латыни и греческого, — часть этой новой лексики до сих пор используется в арабских странах. Другие труды Ходжи Исхака Эфенди посвящены главным образом военным наукам и инженерному делу.[318]

С публикацией трудов этих двух людей, созданием новых школ, в которых их сочинения использовались в качестве учебников, и — что в конечном счёте оказалось самым важным — с ростом числа студентов, отправляемых изучать науки в Европу, старые науки — медицина, математика, физика и химия — пришли к концу. Прежние науки ещё некоторое время сохранялись в отдаленнейших землях ислама, но с этого времени наука означает современную западную науку. Другой не существует.

X. Культурная жизнь

Мечеть Нуруосмание стоит у входа в большой стамбульский базар. Завершённая в 1755 году под руководством архитектора Челеби Мустафы и мастера-каменщика христианина по имени Симон, она знаменует собой поворотный момент в исламской культурной эволюции. По общему плану — единый центральный купол над обширным пространством — мечеть Нуруосмание остаётся в русле традиции великих имперских мечетей, которыми османские султаны, начиная с Мехмеда Завоевателя, украшали Стамбул. Однако в малых архитектурных формах и деталях произошли значительные перемены, явно отражающие влияние итальянского барочного декора.[319]

Подобные влияния прослеживаются и в более раннем декоре некоторых помещений султанского дворца. Появление европейского влияния в том, что занимает столь центральное место в османском исламе, как архитектура имперской мечети, обнаруживает в исламе нечто новое — пошатнувшуюся уверенность в себе, которая прежде пережила все поражения и отступления, нанесённые Османскому государству христианским врагом. То же чувство неуверенности выражено в изречении, процитированном османским послом в Париже Мехмедом Эфенди при виде прекрасных садов Трианона: «Этот мир — темница для верующих и рай для неверных».[320]

Первый знак той волны культурного влияния, что проявилась в барочном убранстве мечети Нуруосмание, восходит к началу XVIII века, к периоду, известному в османских летописях как Лале деври — Эпоха тюльпанов. Этот период, начавшийся с подписания Пожаревацкого мира с Австрией в 1718 году, получил своё название от повального увлечения тюльпанами, охватившего тогда османское общество. То была эпоха мира. Султан Ахмед III и его великий визирь Дамад Ибрахим-паша остро сознавали новую опасность, надвигавшуюся на империю с севера и на время отведённую заключением мира. В сложившейся обстановке они преследовали две цели — избежать войны и найти новых друзей. Переговоры о Карловицком мире 1699 года указали им путь. Теснимые соседями в Центральной и Восточной Европе, они обратили взоры к Западной Европе в поисках поддержки и впервые начали завязывать с ней более тесные отношения.

В османской истории эпоха тюльпанов рассматривается как время мирного и культурного развития и открытия новых путей. Как и следовало ожидать, османы в первую очередь обратились к истокам собственной цивилизации, и была предпринята программа создания турецких переводов некоторых крупных арабских и персидских классических трудов, ранее не доступных на турецком языке.

Распространение этого интереса на западные сочинения было ещё более примечательным. Всего несколькими годами ранее, в 1716 году, великий визирь Дамад Али-паша погиб в битве при Петервардейне, оставив после себя великолепную библиотеку. Главный муфтий империи Абу Исхак Исмаил-эфенди издал фетву, запрещающую посвящение этой библиотеки в качестве благочестивого вакфа (waqf), поскольку в ней содержались книги (некоторые из них, возможно, на европейских языках) по философии, истории, астрономии и поэзии. Вследствие этого книги были отправлены в императорский дворец.[321]

Интерес к Западу, который всё же возник, оставался ограниченным и практическим. Его целью было укрепить империю, дабы лучше противостоять врагам. Руководство — или, скорее, сведения, — которые искали на Западе, были в первую очередь военными; их надлежало дополнять политическими материями по мере необходимости. Однако к этому времени уже забрезжило осознание, что, помимо военной и политической сфер, могут быть задействованы и некоторые иные элементы. Показательно, что в инструкциях, данных Мехмеду Эфенди при его отъезде во Францию в 1721 году, ему предписывалось «посетить крепости и фабрики, тщательно изучить средства цивилизации и образования и сообщить о тех из них, которые возможно применить»[322] в Турции.

Посольство Мехмеда Эфенди вызвало некоторый резонанс в общественной и культурной жизни обеих сторон. В Париже появление турецкого посла с его свитой породило моду на тюркери — от дамских туалетов до архитектуры и музыки, — что нашло параллели и в других европейских столицах, которые они посетили. Менее известна несколько более скромная волна французских мод в Стамбуле. Её плоды можно видеть прежде всего во дворцах, построенных султаном и его министрами в эпоху тюльпанов, и особенно в их садах. Мехмед Эфенди довольно подробно распространяется в своём посольском отчёте о садах Версаля и других мест, которыми он чрезвычайно восхищался.[323] Влияние регулярного французского сада с мраморными фонтанами, окруженными симметрично расположенными аллеями и клумбами, очевидно. Во дворце появилась кое-какая мебель в западном стиле, дотоле неизвестная, — главным образом, по-видимому, для западных гостей.

Мехмед Эфенди даёт поучительный пример реакции на искусства:

У этих людей в обычае, что король дарит послам свой портрет, украшенный бриллиантами, но, поскольку у мусульман изображения не дозволены, мне вместо этого преподнесли усыпанный бриллиантами пояс, два