Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

устройство состояло из ящика с зеркалом внутри и двумя деревянными рукоятками снаружи. Когда рукоятки поворачивали, в ящике поэтапно разворачивались бумажные свитки, на каждом из которых были нарисованы разнообразные сады, дворцы и прочие фантазии.

После того как нам показали эти игрушки, астроному пожаловали почётную одежду, а служителям обсерватории выдали деньги.[309]

Можно задаться вопросом, оказались бы европейские джентльмены и дипломаты XVIII столетия более восприимчивы к чудесам науки, нежели их турецкий коллега. Существенная разница состоит в том, что последний выражал отношение своего общества, тогда как они — нет.

Османы, не менее других мусульманских народов, презирали варварских неверных к западу от них, но были готовы изучать и заимствовать некоторые изобретения изобретательных варваров, которые могли служить их целям, не угрожая их образу жизни. Эту мысль хорошо выразил Гислен де Бусбек, посол Священной Римской империи в Стамбуле, в письме, датированном 1560 годом:

… Никакой другой народ не проявлял такой готовности перенимать полезные изобретения других; например, они присвоили для своего употребления большие и малые пушки и многие другие наши открытия. Однако им так никогда и не удалось заставить себя печатать книги и устанавливать общественные часы. Они полагают, что их Писания, то есть их священные книги, перестали бы быть Писаниями, если бы их напечатали; а если бы они установили общественные часы, то думают, что авторитет их муэдзинов и их древние обряды понесли бы ущерб.[310]

Со временем османы уступили по этим двум пунктам. Книгопечатание, как уже говорилось, было введено для турецкого и арабского языков в XVIII веке, а часы начали ввозить гораздо раньше и в конце концов установили даже в больших имперских мечетях.

Использование устройств для измерения течения времени отнюдь не было новшеством в исламе. Напротив, начав с двух унаследованных от античности методов — солнечных и водяных часов, — мусульмане сумели создать свой собственный сложный набор приборов. Османский интерес к европейским механическим часам, производство которых на Западе началось в XIV веке, прослеживается с довольно раннего времени. К XVI веку европейские часы и хронометры широко использовались в Османской империи и даже нашли местных подражателей. Одним из самых заметных был сириец по имени Таки ад-Дин (1525–1585), чей трактат о часах с гиревым и пружинным механизмом, написанный в середине столетия, имеет первостепенное значение в истории этой науки.

Далеко не все часы, использовавшиеся в Османской империи, ввозились из Европы. Примерно с 1630 по 1700 год в стамбульском квартале Галата существовала гильдия часовщиков, чьи изделия не уступали стандартам швейцарских и английских мастеров этого ремесла. Однако это были европейские эмигранты, а не местные мусульмане, и к концу XVII века даже они не могли более удерживать свои позиции. Их упадку способствовало несколько факторов. Один из них — растущая трудность получения необходимых материалов, усугублявшаяся меркантилистской политикой западных правительств и производителей, которые теперь изготавливали часы, рассчитанные на турецкий вкус и турецкий рынок. Суть их практики заключалась в экспорте готовых часов; они больше не желали поставлять механизмы или запасные части для местных часовщиков, как делали прежде. Другой причиной, несомненно, было постоянное совершенствование маятниковых и пружинных часов в Европе, за которым стамбульские часовщики не могли поспевать. К началу XVIII века часовое производство в Турции практически прекратилось. Одним из последних западных часовых мастеров, отправившихся в Турцию, был Исаак Руссо, отец философа Жан-Жака Руссо, который замечает в своей «Исповеди»: «Отец мой, после рождения моего единственного брата, уехал в Константинополь, куда был назначен часовщиком сераля».

По странному совпадению, Вольтер также имел отношение к турецкому рынку часов. Будучи помещиком в Ферне, он прилагал усилия, чтобы помочь жителям своего имения, в том числе группе из примерно пятидесяти религиозных беженцев из Женевы. Случилось так, что это были часовщики, и Вольтер принялся искать для них новые рынки сбыта. В письме Фридриху Великому, написанном в 1771 году, Вольтер замечает, что Турция была идеальным рынком: «Вот уже шестьдесят лет, как они ввозят часы из Женевы, и они всё ещё не в состоянии ни сделать одни, ни даже отрегулировать их»[311].

Помимо часов, существовало ещё одно европейское приспособление, которое некоторые жители Ближнего Востока сочли полезным. Ещё в 1480 году поэт, сетуя на наступление старости, упоминает среди прочих немощей, живший далеко на востоке, в Иране, что:

Мои два глаза теперь вовсе бесполезны,

и лишь с помощью франкских очков (Фиранги шиша) их становится четыре.

Ввоз очков, изготовленных в Европе, по-видимому, продолжался в небольших масштабах, и время от времени встречаются упоминания об их покупке и использовании.[312]

Система фильтрации, призванная не допускать тот импорт, который мог бы угрожать традиционному укладу жизни, оставалась эффективной против более опасного проникновения идей — западных концепций исследования и открытия, эксперимента и изменения, которые лежали в основе как науки Запада, так и порожденной ею технологии. Продукты западной технологии могли, после должного рассмотрения, быть допущены; знания, добытые западной наукой, могли в определенных случаях применяться; но это был предел их принятия.

Вопрос вновь встал в острой форме в восемнадцатом веке, когда ряд поражений на поле боя убедил османскую правящую элиту в том, что христианские враги империи каким-то образом сумели достичь превосходства в военном искусстве и что для восстановления османского могущества необходимы перемены. Их чувства хорошо выражены в меморандуме, написанном неким Джаникли Али-пашой после сокрушительного поражения османов от русских в 1774 году. Али-паша обращается к двум вопросам, которые, по его словам, глубоко занимали его мысли. Почему империя, некогда столь сильная, стала столь слабой? И что следует сделать, чтобы вернуть ей былую силу? Турецкий солдат, говорил он, не менее храбр, чем прежде, народу не меньше, территории не меньше, а ресурсы империи всё так же велики. Однако там, где раньше армии ислама неизменно обращали неверных в бегство, теперь сами мусульмане обращаются в бегство неверными.[313]

Средство, предложенное Джаникли Али-пашой, было сугубо консервативным — возвращение к добрым старым обычаям. Однако находились и те, кто видел проблему в военном превосходстве Запада, а решение — в военной реформе. Важным аспектом этой реформы стало создание учебных центров современного военного дела.

Новые школы военного и военно-морского инженерного дела, созданные в XVIII веке, дали свежий импульс к восприятию и усвоению по меньшей мере некоторых сторон западной науки. Одним из преподавателей инженерной школы в Ускюдаре, основанной в 1734 году, был некий Мехмед Саид, сын анатолийского муфтия; сообщается, что он изобрел двухчастный квадрант для артиллеристов и написал