Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Писание и предание не давали прямого ответа. Так возникла значительная часть корпуса мусульманского богословия и юриспруденции. Со временем этот процесс завершился, когда все вопросы получили ответы; согласно традиционной формуле, «врата иджтихада закрылись», и отныне никакое дальнейшее самостоятельное суждение не требовалось и не допускалось. Все ответы уже были даны, и всё, что требовалось, — это следовать им и повиноваться. Возникает соблазн искать параллель в развитии мусульманской науки, где самостоятельное суждение на раннем этапе породило богатый расцвет научной деятельности и открытий, но где также впоследствии врата иджтихада закрылись и наступил долгий период, в течение которого мусульманская наука почти целиком состояла из компиляции и повторения.

Какое-то время казалось, что еврейские беженцы из Европы вот-вот откроют новый этап в османской медицине. Но на деле всё, что они принесли, — это несколько новых деталей, новые сведения, которые следовало добавить к своду, а со временем, по мере утраты связей с Европой и превращения в часть ближневосточного общества, османские евреи перестали сколько-нибудь существенно отличаться от своих мусульманских соседей.

В известной мере их сменили османские греки, вступавшие в ту пору в полосу роста и развития. Панайотис Никусиас был одним из первых османских греков, изучавших медицину в Падуанском университете, где он получил квалификацию около 1650 года. Вернувшись в Стамбул, он добился такого успеха как практикующий врач, что великий визирь Мехмед Кёпрюлю назначил его своим личным доктором. Как ранее, в предыдущем столетии, с врачами-евреями, великий визирь стал полагаться на своего получившего западное образование греческого врача в том, что касалось знания европейских дел. Никусиас стал великим драгоманом Порты, вероятно, первым обладателем этой важной должности. После его смерти в 1673 году ему наследовал другой греческий врач из Падуи, хиосец Александр Маврокордато, опубликовавший диссертацию о функции легких в кровообращении. Опубликовал он её, впрочем, на латыни, и его работа принадлежит истории европейской, а не османской медицины. Своё место в османской истории он заслужил именно как великий драгоман Высокой Порты.

Начало XVIII века принесло некоторые перемены. В 1704 году врач по имени Омер Шифаи написал небольшую книгу о применении химии в медицинском лечении, которую он представил как перевод с Парацельса. Примерно в то же время другой османский врач, критский грек, принявший ислам, по имени Нух ибн Абдулменнан, перевёл ещё одну книгу о лечении. Третий врач того времени, Шабан Шифаи, преподаватель медицинской школы при мечети Сулеймание, написал трактат, посвященный зачатию и рождению, а также дородовому и послеродовому уходу. Все эти труды отражают новый тип медицинской науки, равно как и новый подход к медицинской практике.

Подобные новшества неизбежно вызывали сильное сопротивление, и в 1704 году новый указ запретил практику «новой медицины (тибб-и джедид) некоторыми несведущими врачевателями». В указе говорится о «неких лжеврачевателях из франкской общины, которые отошли от пути старых врачей и применяли некие снадобья, известные под названием новой медицины…». Указ требовал, чтобы турецкие врачи прошли проверку, и запрещал иностранным врачам практиковать. Это не помешало Омеру Шифаи продолжить свою работу и написать трактат в восьми томах о так называемой новой медицине. Хотя официальное османское руководство по-прежнему поддерживало медицину Галена и Авиценны, последователи Парацельса начинали набирать силу.[307]

Некоторые из послов, посещавших европейские страны, проявляют известный интерес к науке и чуть больший — к технике. Мехмед Эфенди неоднократно и благожелательно отзывался о французской системе путей сообщения, о шлюзах, каналах, дорогах, мостах и туннелях, по которым он проезжал на пути с южного побережья в Париж. Его водили в Обсерваторию, где на него произвели сильное впечатление разнообразные астрономические и иные приборы, которые он там увидел и назначение которых, по-видимому, хорошо понял. Он говорит о «бесчисленных машинах» для наблюдения звезд, «для поднятия больших тяжестей с легкостью, для узнавания, когда новая луна, для поднятия вод снизу вверх и о других восхитительных и дивных вещах». Он также видел вогнутые зажигательные зеркала «величиной с один из наших больших обеденных подносов дамасской чеканки», где выделялось достаточно тепла, чтобы сжигать куски дерева и плавить свинец. Он довольно подробно описывает астрономические инструменты и, в особенности, телескоп, который привёл его в восхищение.[308]

Другие проявляли меньший интерес. Пример иного отношения к науке и к порождаемым ею диковинкам можно найти в посольском донесении Мустафы Хатти-эфенди, который ездил с миссией в Вену в 1748 году. Пока он там находился, его и его спутников пригласили в Обсерваторию, дабы показать им чудеса тогдашней науки. Он не был впечатлён:

По велению императора нас пригласили в Обсерваторию, чтобы увидеть некоторые из хранящихся там диковинных устройств и удивительных предметов. Несколько дней спустя мы приняли приглашение и отправились в семи- или восьмиэтажное здание. На верхнем этаже, с пробитым потолком, мы увидели астрономические инструменты и большие и малые подзорные трубы для наблюдения солнца, луны и звезд.

Одно из показанных нам устройств было устроено так. Имелись две смежные комнаты. В одной находилось колесо, а на нём — два больших шарообразных хрустальных шара. К ним была прикреплена полая трубка не толще тростинки, от которой длинная цепь протягивалась в другую комнату. Когда колесо вращали, по цепи в ту комнату устремлялся огненный ветер, бивший из пола, и стоило кому-нибудь к нему прикоснуться, как ветер ударял его по пальцу и сотрясал всё тело. Ещё удивительнее то, что, если коснувшийся брал за руку другого, тот — третьего, и так составляли круг из двадцати или тридцати человек, каждый из них ощущал в пальце и во всём теле такой же удар, что и первый. Мы испытали это на себе. Поскольку на наши вопросы они не дали вразумительного ответа, а сама вещь — всего лишь забава, мы не сочли нужным разузнавать о ней подробнее.

Другое показанное нам устройство состояло из двух медных чаш, поставленных на стулья примерно в трёх локтях одна от другой. Когда в одной из них разводили огонь, это так действовало на другую, что, несмотря на расстояние, она взрывалась, словно разом выстрелили семь или восемь мушкетов.

Третье устройство представляло собой маленькие стеклянные склянки, которые, как мы видели, они били о камень и дерево, но те не разбивались. Затем они клали в склянки осколки кремня, после чего эти склянки толщиной в палец, выдержавшие удар камня, рассыпались, точно мука. Когда мы спросили, что это значит, они ответили, что стекло становится таким, если его прямо из огня опустить в холодную воду. Мы приписываем этот нелепый ответ их франкскому плутовству.

Ещё одно