Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Вот образчик их законоведения и судопроизводства, да проклянёт их Бог.[292]

Легко понять презрение цивилизованного мусульманина, привыкшего к упорядоченному разбирательству в суде кадия, к подобному праву и правосудию. Однако европейские юридические процедуры не остались на уровне судебного поединка, и более поздние мусульманские наблюдатели, имевшие возможность наблюдать их вблизи, высказываются куда более одобрительно. Ещё в XII веке Ибн Джубайр, андалусский мусульманин, посетивший Сирию, заметил, что франки относятся к своим мусульманским подданным справедливо, и это его встревожило. Сходные чувства выражает в конце XVIII столетия египетский историк аль-Джабарти, который, описывая французские войска, оккупировавшие его страну, восхищается их дисциплинированной сдержанностью в обращении с мирным населением и подчинённостью их собственной власти судебным правилам и процедурам — в отличие от произвольных и капризных деспотий, к которым он привык. Особенно поразил его суд французских военных властей над мусульманином — убийцей генерала Клебера, преемника Бонапарта на посту главнокомандующего французскими войсками в Египте.

Французы, говорит он, напечатали полный отчёт о процессе на трёх языках — французском, турецком и арабском. Он предпочёл бы его опустить, так как отчёт очень длинен и написан на плохом арабском, но решил, что многие из его читателей пожелают о нём узнать — не только ради сведений о самом событии, но и ради того света, который он проливает на то, как французы отправляют правосудие и как «применяются законы у этого народа, который не следует никакой религии, но судит и правит по разуму». Дело это, замечает он, поучительно: «Чужеземец, безрассудный человек из дальних мест, вероломно напал на их начальника и убил его, а они схватили его на месте с поличным. И всё же они не поспешили убить его или убить тех, кого он назвал, хоть и поймали его с орудием убийства в руке, ещё влажным от крови их главнокомандующего. Вместо этого они учредили трибунал и провели судебное разбирательство, куда доставили убийцу и допросили его словесно и под пыткой. Затем привели тех, кого он оговорил, и допрашивали их порознь и вместе. Потом вынесли о них приговор по своей судебной процедуре и освободили Мустафу Эфенди аль-Бурсали, каллиграфа, так как против него не было оснований». аль-Джабарти явно глубоко поражён тем, с какой настойчивостью французы соблюдают надлежащую правовую процедуру, и их готовностью оправдать и освободить одного из обвиняемых против которого не хватило улик. С нескрываемой горечью он противопоставляет это «тем злодеяниям, которые мы позже видели от распущенных солдат, называвших себя мусульманами и притворявшихся борцами за веру, но убивавших людей и уничтожавших человеческие существа только затем, чтобы удовлетворить свои животные страсти».[293]

Не все наблюдатели-мусульмане столь же восхищались западными судебными процедурами. Абу Талиб-хан, которому выпало несчастье подвергнуться в Лондоне судебному преследованию со стороны портного за десять шиллингов и по приказу судьи уплатить эту сумму с дополнительным штрафом в шесть шиллингов за неявку по вызову, вынес несколько менее лестное впечатление. Система присяжных его не впечатлила, ибо присяжных легко может запугать судья, вынудить их принять его мнение или отправить обратно пересмотреть вердикт. И это ещё не всё. Если эти меры не помогали, судьи имели право запереть присяжных без пищи, а сами с адвокатами удалялись в другую часть суда, чтобы обильно обедать и угощаться вином за казённый счёт. Ещё более тревожными, чем присяжные, для Абу Талиба были адвокаты — представители профессии, чуждой исламскому судопроизводству. Абу Талиб признаёт, что английские судьи «почтенны и богобоязненны и защищены от хитростей адвокатов», но замечает, что тем не менее долгие сроки и дороговизна английских тяжб часто оборачиваются отказом в правосудии истцу. Даже благонамеренные судьи могут позволить адвокатам запутать дело и запугать свидетелей. Он замечает, что часто верховенство закона попирает требования естественной справедливости, и даже богобоязненный судья не может вынести справедливого решения, не нарушив при этом этот созданный человеком закон.[294]

В целом же те мусульмане, которые давали себе труд наблюдать за европейскими судебными и законодательными процедурами, отзывались о них с одобрением. Египетский шейх Рифаа, находившийся в Париже с 1826 по 1831 год, взял на себя труд даже перевести полный текст французской конституции.

Шейх Рифаа не вполне поддался французской доктрине равенства, которая, как он заметил, не распространялась на экономические вопросы: «Равенство существует у них только на словах и в поступках, но не во владении имуществом. Правда, они не отказывают друзьям, при условии что те просят взаймы, а не в дар, да и то лишь будучи уверенными, что долг вернут». Шейх Рифаа мимоходом замечает, что французы «ближе к скупости, чем к щедрости… по сути, щедрость принадлежит арабам». Однако его впечатлил французский принцип равенства перед законом, и он приводит его как «одно из яснейших доказательств достижения у них высокой степени справедливости и их успехов в цивилизованных искусствах. То, что они называют свободой и к чему стремятся, есть то же самое, что мы называем справедливостью и беспристрастием, а всё потому, что смысл господства свободы заключается в установлении равенства перед законом…» Шейха Рифаа особенно поразило существование писаных законов, и он обращает внимание на значение конституционных гарантий свободы и равенства перед законом, а также на положение о выборной законодательной палате, призванной издавать законы.[295]

Именно этот последний аспект — конституционное и парламентское правление — всё больше и больше овладевал умами посетителей Европы с мусульманского Востока, поначалу даже в большей степени, чем экономическое развитие. Именно здесь многие из них надеялись найти ключ, которым можно отпереть тайны западного прогресса и приобщиться к благам западного богатства и могущества.

IX. Наука и техника

Великая эпоха классической мусульманской науки началась с переводов и адаптаций персидских, индийских и, прежде всего, греческих научных трудов. Хотя переводческое движение завершилось в XI веке, развитие исламской науки продолжалось и после этого. Мусульманские учёные внесли огромный вклад в полученный ими материал, проводя собственные исследования, практические эксперименты и наблюдения в таких разнообразных областях, как медицина, сельское хозяйство, география и военное дело. Среди внешних влияний, которые — через переводы или иным путём — способствовали развитию исламской науки, греческое было, безусловно, самым важным. Однако существовали и другие, иногда весьма существенные. Индийская математика и астрономия и, в особенности, позиционная система счисления — так называемые арабские цифры, которые на самом деле были индийскими, — имели решающее значение. Кроме того, монгольские вторжения впервые привели исламский мир в прямое