Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

В вопросах организации управления, говорит он, государства Европы делятся на три школы, или мазхаба, каждая из которых основана глубокоуважаемым мудрецом; они называются monarchia, основанная Платоном, aristocratia, основанная Аристотелем, и democratia, основанная Демокритом. Монархия означает, что весь народ повинуется одному мудрому и справедливому правителю. Этой системы придерживается большинство государей Европы. При aristocratia ведение государственных дел находится в руках знати, которая независима в большинстве вопросов, но избирает одного из своего числа в качестве главы. По такому принципу устроено государство Венеция. При третьем же, democratia, ведение государственных дел находится в руках подданных (райи), которые таким образом способны защитить себя от тирании. Они действуют через выборы, так что жители каждой деревни избирают одного или двух человек, коих считают мудрыми и достойными, и посылают их в место управления, где те образуют совет и избирают из своей среды предводителей. Этой системы придерживаются голландцы и англичане.

Кятиб Челеби даёт краткое описание различных советов (Диванов) в Венеции и даже процедуры голосования. Каждый член совета держит в руке по два шара, похожих на пуговицы, один белый и один черный. Их называют ballotta. После обсуждения в Диване заседающие там выражают свою волю, опуская эти черные или белые шары.[283]

Один автор начала XVIII века, пишущий о делах Европы, пытается даже объяснить термин «республика» (джумхур), употребляемый в отношении Венеции, Голландии и других республик. «В таком государстве, — говорит он, — нет одного-единственного правителя, но все дела решаются с согласия его старейшин; а старейшины эти избираются по выбору народа». Тот же автор определяет Швейцарию как «союзные республики», где каждый кантон является отдельной республикой. Этот термин, замечает он, используется и для Голландии, но с несколько иным устройством: она является скорее штадтом, в котором старейшины, конечно, принимают решения, но одному человеку поручается задача их исполнения. Польша, отмечает он не без оснований, является в одно и то же время и королевством, и республикой.[284]

К XVIII веку османские путешественники начинают отмечать даже такие своеобразные европейские институты, как вольные города. Мехмед Эфенди, проезжая через Тулузу и Бордо по пути в Париж, описывает их как вольные (сербест) города, поскольку их гарнизон состоял из набранных на месте войск, а управлялись они парламентом во главе с президентом. Оба слова приведены по-французски, в турецко-арабской транскрипции.[285] Автор обзора положения в Европе начала XVIII века пользуется тем же словом «вольный» при описании порта Данциг, который был освобожден как от имперской власти, так и от налогообложения. Другой автор XVIII века, описывая устройство Священной Римской империи, применяет термины «вольный» и даже «республика» к таким привилегированным образованиям внутри империи, как Швабия.[286] Некоторые османские путешественники по Венгрии даже рассказывают о том, как венгры оплакивают утрату своих былых вольностей.

Восприятие республиканских институтов вступило в новую фазу после Французской революции, когда Османской империи пришлось иметь дело не только с новой республикой во Франции, но и с другими республиками, некоторые из которых, расположенные у границ Турции, были созданы по французскому образцу. Пока Франция и Турция находились в состоянии войны, проникновение французских идей к туркам было в известной мере затруднено. Тем не менее, скорость и легкость, с какой армия численностью менее 30 000 французов смогла завоевать и удерживать Египет более трёх лет, произвели глубокое впечатление. Как и веротерпимость и справедливость французского правления. Их отмечает, среди прочего, египетский историк аль-Джабарти, который в нескольких исторических сочинениях сохранил для нас запись современника о впечатлениях, произведенных французскими оккупантами Египта на представителя египетского сословия улемов.

По миру 1802 года Франция ушла из Египта и с Ионических островов, а в Париж был отправлен новый османский посол Халет Эфенди, пробывший там до 1806 года. Его замечания поучительны:

Поскольку у французов не было короля, у них не могло быть и правительства. Более того, вследствие наступившего междуцарствия большинство высоких должностей занимает подонки народа, и хотя несколько дворян ещё осталось, реальная власть по-прежнему в руках гнусной черни. Таким образом, они оказались неспособны организовать даже республику. Поскольку они не более чем сборище революционеров или, говоря попросту по-турецки, свора собак, ни одна нация никоим образом не может ожидать от этих людей ни верности, ни дружбы. Наполеон — это бешеный пёс, стремящийся ввергнуть все государства в то же расстройство, что и его собственную проклятую нацию… Талейран — распутный священник… а прочие — просто разбойники…[287]

29 мая 1807 года первый великий султан-реформатор Селим III был низложен, и торжество реакционных сил было отмечено резней сторонников реформ. Год или два спустя после этих событий Ахмед Асим Эфенди, имперский историограф, написал хронику 1791–1808 годов, которая передает некоторое представление о реформаторском движении в целом и о влиянии французского влияния в частности. Асим в целом поддерживал реформы, которые, как он надеялся, восстановят увядающую военную мощь империи и позволят ей противостоять врагам. В одном интересном пассаже он приводит пример России, которая, по его словам, вышла из слабости и варварства и стала великой державой, переняв западные науки и технику. Но его готовность принять западные методы не мешает ему быть антихристиански настроенным и считать все христианские державы врагами ислама. С его точки зрения, от соглашений с этими державами не могло проистекать ничего, кроме зла. Он особенно враждебен к французам и высмеивает профранцузски настроенные элементы в Турции как обманутых глупцов. О внутренних делах Франции он говорит мало, и всё в отрицательном ключе. Французская Республика, говорит он, была «подобна урчанию и бурлению больного желудка». Её принципы состояли в «отказе от религии и равенстве богатых и бедных».[288]

Одним из самых непонятных для мусульманского наблюдателя западных институтов было выборное представительное собрание. Кятиб Челеби, как мы видели, делает несколько заметок о республиканских и демократических институтах, но его сведения скудны, а его трактат о Европе был, во всяком случае, малоизвестен. Другим османским авторам практически нечего сказать на эту тему, а редкие беглые упоминания о выборных органах в Италии, Франции, Нидерландах и других местах свидетельствуют о малом интересе и непонимании.

Первая попытка описания принадлежит Абу Талиб-хану, посетившему Англию в конце восемнадцатого века. Даже он — в ходе длинного и в целом фактологичного и доброжелательного рассказа о британской политической системе — довольно подробно разбирает государственных чиновников и их обязанности, но лишь дважды кратко упоминает Палату общин, которую посетил в обществе английских