Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

но вынужден был принять её, ибо знал, что посол твёрдо решил не произносить никакой другой.[269] Столетиями раньше автор мемуаров о Джеме подчёркивал, что пленный принц отказался целовать папе руку, ногу и даже колено, согласившись в конце концов лишь поцеловать его плечо — в соответствии с восточным обычаем.

Сведений о дипломатической переписке с немусульманскими державами в первые века ислама мало, хотя представляется вероятным, что неучтивое обращение Харуна ар-Рашида «Пёс ромеев», написанное накануне возобновления войны, было скорее исключением, чем правилом. Лучше всего мы осведомлены о таких делах в средневековом исламе по египетским источникам: самое раннее сообщение об обмене письмами с немусульманским государем, византийским соправителем, относится к X веку.[270] После этого мы располагаем довольно хорошими отчётами в египетской чиновной литературе, а также некоторым количеством документов, сохранившихся главным образом в европейских архивах.

По-настоящему полные сведения появляются лишь в османский период, когда впервые в нашем распоряжении оказываются не только хроники, но и многочисленные документы. Судя по хроникам, османы не слишком заботились о правильном титуловании европейских монархов. Так, даже Кемальпашазаде, историк Сулеймана Великолепного, называет главных европейских государей «бей Франции», «бей Испании», «бей Аламана», употребляя титул, который в Османской империи давался простому провинциальному наместнику. В том же духе и земли, которыми правили эти европейские монархи, обычно обозначаются — даже в адресованных им царских письмах — словом «вилайет», обычно прилагавшимся к административным подразделениям самой Османской империи.

Однако чаще османские тексты употребляют по отношению к европейским монархам термин кырал и обнаруживают известную заботу о том, чтобы обращаться к ним по тем правильным титулам, какие те сами себе присвоили, не поступаясь, впрочем, основными мусульманскими позициями. Письма к королеве Англии Елизавете I начинаются словами: «Слава добродетельных последователей Иисуса, старейшина почитаемых жён христианской общины, устроительница дел назорейской секты, влекущая за собою шлейфы величия и благоговения, Королева земли Английской, да будет благословен её конец».[271] Эта интитуляция, общая почти для всех писем, обращённых к христианским европейским монархам, указывает на ту основополагающую религиозную классификацию, которая принималась в османской канцелярии как нечто само собой разумеющееся. Христианская принадлежность королевы Елизаветы утверждается не менее трёх раз, прежде чем составитель документа добирается до упоминания Англии. Королева — одна из правительниц христианского мира. Внутри этого бо́льшего целого она управляет землёй (вилайетом) Англии. Обращение, подобно процитированной выше пророческой формуле, выражает надежду, что до своей смерти она станет мусульманкой и так обретёт вечное блаженство.

В век Елизаветы в Турции мало что было известно о стране Англии и притязаниях её правительницы. Неудивительно, что о центральной Европе они знали несколько больше: к тамошним сановным особам — таким, как император в Вене, а позднее и король Пруссии, — обращались с той же формулой, но сопровождая её приблизительным подобием их правильных титулов.

Долгое время османская канцелярская практика отказывалась признавать за христианскими правителями какой-либо титул выше королевского. В то время как султаны Марокко довольно свободно применяли титул «султан» к другим мусульманским и даже христианским европейским государям, османы ревниво оберегали этот титул исключительно для себя, именуя прочих мусульманских владык, не говоря уже о европейских, менее значительными званиями. Даже императора Священной Римской империи обычно величали королём Вены — протокольный приём, призванный поставить его на место. Первым европейским монархом, удостоенным несколько более достойного титула, стал Франциск I Французский: в одном из франко-османских договоров он назван падишахом — словом персидского происхождения, обозначающим высшую суверенную власть и порой употреблявшимся самими османскими султанами. Таким образом, приложение этого титула к французскому королю было значительной уступкой. Лишь в следующем столетии австрийскому, русскому и другим европейским монархам стали дозволять более высокие титулы. Обычной практикой стало присвоение им их собственных званий. Австрийского императора обычно именуют часар, от «кайзер», а русского — чар.

Русские сочли этот вопрос достаточно важным, чтобы включить его в Кючюк-Кайнарджийский мирный договор 1774 года, которым они навязали свою волю побежденной Османской империи. Статья 13 договора предусматривает, что отныне «Высокая Порта обещает употреблять священный титул Императрицы Всероссийской во всех публичных актах и грамотах, а равно и в других случаях, на турецком языке, то есть: Темамен Русиелерин Падишаг». Примечательно, что в текст статьи включена сама турецкая фраза в транскрипции. В одной из современных тому событию русских записок о договоре этот пункт, наряду с более очевидными экономическими, стратегическими и политическими выгодами, отмечен как одно из достижений договора. Нежелание османов жаловать этот титул чужеземным правителям объяснялось отнюдь не только официальным протоколом. Оно коренилось глубоко в османско-мусульманском чувстве приличия. Это видно из донесения турецкого офицера, сопровождавшего посла Ибрагим-пашу в Вену в 1719 году. Сочинитель — не дипломат и не бюрократ, а военный, пишущий простым, безыскусным турецким языком, — называет австрийского императора словом «кайзер», записанным турецкими буквами. Чтобы объяснить это незнакомое слово своим читателям, он замечает, что «на немецком языке это означает падишах». Дабы избежать даже намека на недолжное сопоставление, он добавляет фразу ла-тешбих, смысл которой примерно соответствует русскому выражению «Помилуй Бог».[272]

Османская забота о том, чтобы отличать собственное исламское суверенное достоинство от достоинства менее значительных властителей Европы, отчётливо видна не только в формулах обращения, но и в самом стиле писем. «Наша Высокая Порта, — пишет султан Мурад III королеве Елизавете в 1583 году, — отверста в милости и благоволении к тем, кто изъявляет преданность. Наши сердца, воспламененные благоденствием, всегда готовы и расположены к тем, кто выказывает покорность… ваш посланник… подобно посланникам других королей, которые… являют преданность и верность нашему Высокому Порогу и Прославленным Вратам, будет взят под опеку и защиту… посему вы со своей стороны неизменно пребывайте в верности и дружбе с нашим Двором… твёрдо стоя на стезе преданности и верности, неуклонно следуя путём дружбы и лояльности…»[273] Эти формулы, наравне с другими, ещё более сильными выражениями, обычными в османской переписке с европейскими монархами, отражают, возможно, преждевременное ожидание европейского согласия на подобные отношения.

Мусульманские послы, что неудивительно, уделяют основное внимание государям, к которым они аккредитованы, и мало говорят о менее значительных лицах. Последние, как правило, упоминаются в основном в связи с их собственными встречами и беседами с ними. Гассани рассуждает о примечательном явлении наследования титулов, в том числе по женской линии, и о великом рвении испанцев добиваться их — будь то заслугами или посредством брака.[274] Мехмед Эфенди предлагает краткое объяснение французской системы правления в назидание своим читателям:

У них есть несколько визирей, коих называют «министр» и кои по рангу стоят ниже маршалов и