Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Упоминания Европы в османской изящной словесности до XIX века исключительно редки. Один пример встречается в литературном произведении, написанном поэтом Хашметом по случаю восшествия на престол султана Мустафы III в 1757 году. В этом сочинении поэт, чтобы почтить нового султана и прославить его воцарение, прибегает к распространённому литературному приёму — сновидению — и к хорошо известному мусульманскому сюжету о земных царях, прибывающих засвидетельствовать почтение владыке ислама. В своём видении поэт видит, как цари торжественно прибывают, чтобы принести присягу новому султану и испросить милости служить при его дворе. Цари подходят один за другим к поэту, излагают свои намерения и просят его содействия в получении искомых должностей. Каждый монарх описывает особое изделие своей страны и просит соответствующей должности при дворе нового султана. Император Китая просит поручить ему хранение дворцового фарфора, имам Йемена желает стать главным приготовителем кофе. Затем следуют шесть европейских правителей, перечисляемых в таком порядке: русский царь, просящий должности главного скорняка; австрийский император, гордящийся искусством своей страны в выделке стекла, хрусталя и зеркал и добивающийся поста главного стекольщика; «глава Венецианской республики», говорящий о давнем мастерстве своего народа в обработке драгоценных металлов и желающий получить место главного пробирщика; король Англии, указывающий на производство в его стране пороха и оружия и желающий быть назначенным заведовать пороховым складом; «король» Голландии, с гордостью рассказывающий о тюльпанах и других цветах и испрашивающий должность садовника; и, наконец, король Франции, описывающий производство в его стране тонкого сукна, атласа и прочих тканей и просящий назначения на должность хранителя гардероба. Никакой другой европейский правитель не упомянут.[264]

Видéние Хашмета, возможно, имеет малую ценность как экономическая история, но оно служит любопытным свидетельством того, как в середине XVIII века османский наблюдатель воспринимал государства Европы и их товары.

Абу Талиб Хан, посетивший Англию в конце XVIII века, посвящает в своей книге целую главу зачаткам промышленности, которые он мог там наблюдать. В количестве и совершенстве машин он увидел главную причину английского богатства и величия. Именно это позволило англичанам распространить свою власть на столь отдалённые земли; это же сделало невозможным для их соседей, французов, несмотря на всю их силу и отвагу, добиться против них хоть чего-нибудь. Абу Талиб описывает несколько типов машин, начиная с самых простых — мельниц для помола зерна, и продолжая большими чугунолитейными заводами, «приводимыми в движение паром». Он рассказывает об изготовлении пушек, плоского металлического листа и иголок и восхищается скоростью и эффективностью прядильной машины. Он описывает её работу и замечает, что с помощью этого устройства можно производить ткань гораздо быстрее и с куда меньшим числом рабочих рук. Однако качество его впечатлило меньше — он нашёл его уступающим индийским тканям ручной выделки. Абу Талиб посетил также пивоварню, бумажную фабрику и другие заведения и много говорит о гидравлическом насосе, используемом для водоснабжения Лондона. Он слышал даже о машинах, изобретенных для кухни. «Люди этого королевства, — замечает он, — крайне нетерпеливы и питают отвращение к пустяковой и отнимающей время работе», и потому изобрели кухонные машины, выполняющие такие задачи, как жарка цыплят, рубка мяса и шинковка лука.[265]

Абу Талиб, по-видимому, посетил ряд фабрик в разных частях страны. Увиденное произвело на него должное впечатление, и он даже останавливается в своих вступительных замечаниях на экономических основаниях военной и политической мощи. Эту связь ещё яснее разглядел и ещё отчётливее обсудил посетивший Европу несколько позже Халет Эфенди, османский посол в Париже с 1803 по 1806 год. Халет Эфенди был убеждённым реакционером, презирал французов и прочих европейцев и противился самой мысли о том, чтобы хоть в чём-то серьёзном им подражать. Для него лекарство было ясным и простым:

Видит Бог, я держусь того мнения, что, если в качестве чрезвычайной меры раз в три или четыре года откладывать по 25 000 кошельков асперов и учредить пять фабрик — нюхательного табака, бумаги, хрусталя, тканей и фарфора, а также школу языков и географии, то через пять лет им почти не на что будет опереться, ибо вся их нынешняя торговля зиждется на этих пяти товарах. Да ниспошлет Господь усердие нашим повелителям, аминь.[266]

Упор Халета на необходимость улучшения образования был предвосхищен реформаторами XVIII века. Его же указание на мануфактуры как на один из источников европейской мощи, пусть и выраженное столь упрощенно, поставило перед жителями Ближнего Востока новую и важную задачу. На протяжении XIX столетия это вошло в общепринятый круг представлений, и правители-реформаторы в Турции, Египте, Иране и других странах видели в науке и промышленности волшебные талисманы, с помощью которых можно вызвать к жизни великолепные сокровища загадочного Запада.

VIII. Управление и правосудие

Для мусульманина община, к которой он принадлежал, была центром мира, определяемым обладанием Божьей истиной и принятием Божьего закона. В этом мусульманском мире в принципе существовало лишь одно государство — халифат, и лишь один властитель — халиф, законный глава мира ислама и верховный суверен мусульманского сообщества.

Первое столетие или около того исламской истории это представление соответствовало реальности. Ислам и впрямь был единой общиной и единым государством; его продвижение было стремительным и беспрепятственным, и современникам, должно быть, казалось ясным и несомненным, что быстрое развитие и скорое завершение идущих рука об руку процессов завоевания и обращения вскоре введут всё человечество в лоно ислама.

В течение восьмого века арабский ислам достиг своих пределов, и постепенно стала допускаться мысль, что в неумолимом расширении мусульманского государства и веры наступила пауза. Великий замысел захвата Константинополя был отложен; к нему вернулись лишь много столетий спустя, когда турки-османы начали новую волну исламских завоеваний, которая, в свою очередь, остановилась в Центральной Европе. Постепенно мусульмане привыкли к мысли, что у ислама есть граница и что за ней существуют другие общества и другие государства. Понятие единой вселенской исламской общины, которая охватит всё человечество, сохранилось, но его осуществление было отнесено к мессианскому будущему.

В суровом мире реальности от единства и универсальности исламской государственности молчаливо отказались. Внутри исламской империи возникали порой соперничающие власти, которые в лучшем случае оказывали символическое признание верховенству халифа. Со временем появились даже соперничающие халифаты, а после уничтожения багдадского халифата монгольскими завоевателями в 1258 году теоретическому политическому единству ислама пришёл конец. И всё же идеал единой исламской власти по-прежнему господствовал в умах мусульман и нашёл