Старость - Симона де Бовуар

неделю, а то и раз в месяц. «Медицинская заброшенность» возмутительна. Обычно на 350 пациентов приходится один врач, но случается, что число пациентов на одного врача доходит до 965. Медицинские расходы составляют лишь 2,7 % бюджета приютов, тогда как количество серьезных патологий — огромно.

Можно понять, что в таких условиях попасть в приют для старика равносильно трагедии. Психологический шок особенно тяжело переживают женщины, поскольку они еще сильнее, чем мужчины, привязаны к своему дому. Они проявляют беспокойство, у них начинается тремор. Постепенно многие смиряются. Иногда, как утверждают, госпитализация пробуждает в старике вкус к жизни: он чувствует себя менее одиноким, заводит друзей; благодаря своего рода соперничеству ведет себя приличнее, чем раньше. Но это случается крайне редко.

По статистике, составленной доктором Пекиньо — и подтвержденной множеством свидетельств, — среди пожилых людей, поступивших в приют в здравом уме и теле:

8% умирают в течение первой недели;

28,7 % — в течение первого месяца;

45 % — в течение первых шести месяцев;

54,4 % — в течение первого года;

65,4 % — в течение первых двух лет.

То есть более половины стариков умирают в течение первого года пребывания в приюте. Причина не только в условиях жизни: для пожилых людей любое переселение само по себе нередко становится смертельным. Но гораздо трагичнее судьба тех, кто выживает. В подавляющем числе случаев ее можно выразить несколькими словами: заброшенность, изоляция, деградация, слабоумие, смерть.

Постоялец приюта прежде всего страдает от ограничений, которым вынужден подчиняться. Правила очень строги, распорядок жесткий, подъем и отбой ранние. Оторванный от прошлого, от привычной среды, часто облаченный в униформу, он теряет всякую индивидуальность, превращается в номер. Обычно посещения разрешены ежедневно, и семья время от времени навещает его; как правило, редко, а иногда и не навещает вовсе. До приюта часто трудно добраться: родным и друзьям удается приехать только по воскресеньям, длительность поездки отвращает их от визитов. Это особенно заметно на примере ведомственного дома инвалидов в Нантере: от центра Парижа дорога туда — метро плюс автобус — занимает два часа. Чтобы пожертвовать ради этого своим и без того скудным досугом, необходима крепкая привязанность. Старик оказывается заброшенным. Директор одного из крупных домов престарелых в Ницце сказал в телевизионном интервью, что навещают только 2 % постояльцев. Как правило, выходить за пределы учреждения запрещено; в Нантере разрешается выходить только один раз в неделю, днем. Старик не знает, чем себя занять. Иногда берется за мелкую работу внутри учреждения, чтобы немного подзаработать; некоторые женщины трудятся в прачечной или на кухне, но делают это без охоты. Большинство из них имеет невысокий уровень образования, они мало читают и почти не слушают радио. От телевизора — когда он есть — у них устают глаза. Даже карточные игры их больше не увлекают: уровень интереса падает до нуля, они целыми днями ничем не заняты. А иной раз, позавтракав, вновь ложатся в постель и проводят в ней почти всё время. Пережевывают приевшиеся мысли о болезни, о смерти. По словам профессора Бурльера, единственное занятие, которое может заинтересовать пожилых людей коллективно, — это ручной труд. В Лондоне при одном из приютов есть мастерская, где они изготовляют различные приспособления — костыли и прочее — для других немощных обитателей, и у них возникает ощущение, что они приносят пользу. В немногочисленных провинциальных приютах, расположенных в сельской местности, есть огороды; некоторым постояльцам нравится копаться в земле. Но такие случаи редки. Оставшись без дела, сведенный к роли объекта, обитатель приюта быстро впадает в старческое слабоумие. В день, когда ему разрешено выйти за ворота, у него остается, по сути, одна радость — выпивка. Многие поступают в приют трезвенниками, но становятся алкоголиками уже через месяц пребывания. Все карманные деньги, которые им выделяют[149]или которые они зарабатывают мелкой работой, часто уходят исключительно на спиртное. Существует правило, согласно которому от входа в приют до ближайшей точки продажи алкоголя должно быть не менее 200 метров; в Нантере запрещено подавать пожилым людям алкогольные напитки, кроме вина, но и вина достаточно. Летом улицы Нантера, прилегающие к приюту, заполнены стариками обоих полов: кто лежит на земле, кто сидит, кто стоит, прижав к груди бутылку, и все уже пьяны в стельку. Их ослабленный организм плохо переносит запои; они возвращаются в приют шатаясь, крича, рыгая, и эта грязная неразбериха становится настоящим мученьем для тех, кто любит чистоту и покой. Вино порождает у них манию величия, на миг компенсируя нищету. Оно также высвобождает сексуальность: в состоянии опьянения часто образуются пары, гетеросексуальные или, которые, как могут, пытаются удовлетворить свои желания.

Жизнь в приюте была очень точно описана в романе «Большой зал» Якобы ван Велде; это произведение, несомненно, основано на личных наблюдениях[150]. Автор рисует голландский приют для женщин глазами новой постоялицы. Ее привозит туда заботливая дочь, которая больше не может ухаживать за ней по бытовым причинам. «Новенькую» охватывает тревога при мысли, что у нее больше не будет ни минуты уединения. «Я всегда не выносила, когда на меня обращают внимание, — говорит она себе. — Быть в центре внимания всегда было для меня мучением!» Отныне все ее поступки, вплоть до смерти, будут происходить на глазах у других — часто недоброжелательных, по меньшей мере грубых. «Никогда не бываешь один, это ужасно — всегда кто-то рядом! — говорит ей постоялица другого приюта. — И все обращаются с тобой так, будто все пожилые люди без исключения впадают в детство. Разговаривают с тобой, как с младенцем — годовалым, ну в лучшем случае двухлетним». Больше, чем от бытовых неудобств, старая женщина страдает от того, что у нее отняли частную жизнь, от той метаморфозы, которой ее подвергли: из человека она была превращена в чистый объект.

Мне не удалось попасть в приют Нантера: отказали во входе; но я побывала в одном из приютов, относящихся к системе государственной помощи, очень хорошо расположенном — в самом центре Парижа. Там проживает около 200 человек обоих полов. Учреждение окружено большим садом с деревьями и цветами. Был прекрасный осенний день, и солнечный свет свободно проникал во все комнаты. Пол, стены, простыни — всё было безупречно чисто. Я встретила там внимательных врачей, молодых, приветливых и преданных своему делу медсестер. И всё-таки, несмотря на то что я уже была хорошо осведомлена о положении постояльцев, мне вряд ли удастся забыть тот ужас, который я тогда испытала: люди там подвергались жестокому унижению.

Несколько привилегированных, способных себе это позволить, живут в отдельных комнатах; некоторые другие — в помещениях, где размещаются по четыре-пять коек. Но подавляющее большинство содержится