Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

наживку. Он не хочет иметь с этим ничего общего. Сейчас даже меньше, чем в начале. И зачем ему вмешиваться? Все это бессмысленно и мелочно. Он называет это дело Froschmäusekrieg («война мышей и лягушек»). Несомненно, можно было найти другой способ решения проблемы – в идеале такой, который не требовал бы ни вмешательства, ни внимания со стороны Эйнштейна.

«Если бы болезнь Гильберта не придавала этому трагический оттенок, – пишет Эйнштейн, – эта чернильная война стала бы для меня одним из самых смешных и удачных фарсов, разыгранных людьми, которые воспринимают себя смертельно серьезно».

Дело не только в этом. Вспомните: Эйнштейн знает, что Брауэр – в некотором роде безумец. Они уже видели доказательства этого в письмах Брауэра и его спонтанном визите к Шпрингеру. Эйнштейн чувствует, что спящего медведя ранили. Эйнштейн знает, что есть длинный список математиков, с которыми Брауэр враждовал годами. Он не собирается добавлять свое имя в этот список. Для него Брауэр – «невольное подтверждение теории Ломброзо о тесной связи гениальности и безумия».

Мелочность – это бумажное копье

«Позвольте мне придерживаться моей роли изумленного современника», – говорит Эйнштейн, формулируя позицию настолько нейтральную, что она становится почти невидимой. Другими словами: избавьте меня от этого! У него нет никакого желания участвовать, и в конце 1928 года он пишет другу: «Я не намерен бросаться как рыцарь в эту битву мышей и лягушек с еще одним бумажным копьем».

Вместо того чтобы выбирать сторону, Эйнштейн решает подать в отставку из журнала. Но к тому времени колеса уже закрутились. Рубикон перейден. Икар пал. Блюменталь и Шпрингер уже решили, что выбора нет: нужно спускать курок, сжечь все начисто и распустить редакционную коллегию. Блюменталь начинает претворять решение в жизнь, выверяя каждый ход с помощью юристов. Под предлогом реорганизации журнала они распускают совет, заново нанимают Гильберта по новому контракту и предоставляют ему право набрать новый состав редакторов.

Блюменталь убеждает Эйнштейна по крайней мере подыграть роспуску и хранить молчание обо всем этом деле, поскольку теперь его увольняют вместе со всеми остальными. Эйнштейн делает так, как его просят. Он в любом случае не хочет иметь с этим ничего общего. А раз уж распускается вся редакционная коллегия, включая его самого, это действительно не имеет значения.

Когда 1928 год сменяется 1929-м, Блюменталь пишет еще одно письмо в редакционную коллегию журнала, на этот раз за подписью также Гильберта и Шпрингера, уведомляя редакторов, что совет распущен, решение вступает в силу немедленно, состав будет набран с нуля. Совет мертв! Да здравствует совет!

Спусковым крючком для этой встряски, как гласит финальное письмо Блюменталя, стал тот факт, что журнал завершает свой 100-й том. (Поскольку всем известно, что бессмысленные вехи всегда требуют тотальной реорганизации.) Никто на это не покупается, конечно, но это уже не важно. В начале 1929 года дело сделано. Брауэр выставлен за дверь – как и все остальные, кроме Гильберта.

Не многие довольны таким исходом, и уж точно не Брауэр. «Я рассматривал бы возможное увольнение из редакционной коллегии не только как возмутительную несправедливость, но и… перед лицом общественного мнения – как оскорбительное унижение», – пишет он Каратеодори.

Другие потрясены. Каратеодори рассматривает возможность переезда в Калифорнию, где ему предложили должность в Стэнфордском университете – место, где можно укрыться от бури. Эйнштейн больше никогда не вернется в журнал, хотя некоторые надеются на это. Он просто идет дальше. Блюменталь начинает воссоздавать редакционную коллегию в начале 1929 года – без Эйнштейна и без Брауэра.

* * *

По словам одного из биографов, эта история сильно подкашивает Брауэра. Озлобленный и разочарованный, он уходит в своего рода кратковременное, обиженное затворничество. «Он не бросил математику, – пишет ван Дален, – но просто стал невидимым». Брауэр перестает посещать собрания. Он перестает публиковаться. И он замыкается в других своих занятиях.

И словно этого мало, судьба наносит еще один удар. Однажды в 1929 году, когда Брауэр стоит на перроне вокзала в Брюсселе, мимо проскальзывает вор, подхватывает его портфель и исчезает вместе с сумкой и всем содержимым. А в портфеле лежит один из блокнотов Брауэра – своего рода научный дневник, где собраны труды за три года: черновики, мысли, самые сокровенные идеи. Многое из этого не было записано больше нигде.

«Для меня как для ученого это событие означает тяжкое увечье – словно сосне срубили верхушку», – пишет он другу.

Полиция говорит, что надежды вернуть украденный портфель почти нет. И все же Брауэр делает что может. Он нанимает частного детектива. Он дает объявления в местные газеты. Он опрашивает округу. Он предлагает вознаграждение. Он даже идет к ясновидящему. «Но пока, – пишет он другу, – никакого успеха».

В математических кругах без умолку судачат о Брауэре и всей этой истории. Один профессор физики в Геттингене называет все происходящее «скандальной бомбой»: чем ближе вы к эпицентру, тем разрушительнее все кажется, но чем дальше вы находитесь, тем комичнее это выглядит.

Единственное исключение – пожалуй, сам Гильберт. Хотя он и устранился, чтобы на топоре палача не нашли его отпечатков, он, должно быть, доволен исходом. «Все прошло великолепно», – говорит он Блюменталю о том, как коллега справился с ситуацией.

Однако, если Гильберт и парит высоко, то он слишком близко к солнцу, и вот-вот рухнет вниз, как Икар. Он только что выиграл битву, но вот-вот проиграет войну.

Глава 16. Прощай, вся эта математика: 1929–1932

Взирать на настоящее с удовлетворением и предвкушать будущее с оптимизмом.

Калвин Кулидж, 1928

Двадцатые годы XIX века – это десятилетие, когда непостижимый ужас сменяется призрачной надеждой на будущее, раздувается до иррационального восторга, а затем срывается в бездну всепоглощающего страха. Десятилетие начинается с испанского гриппа и болезненно шаткого Версальского договора, а заканчивается «черным вторником» и ликвидацией фондового рынка.

В своем последнем обращении «О положении страны», спустя месяц после выборов 1928 года, уходящий президент США Калвин Кулидж размышляет о силе и ясности, если не о красоте, экономики США. Герберт Гувер только что избран 31-м президентом, но Кулидж не намерен упускать последнюю возможность воспеть собственные заслуги. Его сила, сила Америки – это его политика. Довольство! Спокойствие! Гармония! Свобода от трудовых споров!

Кулидж словно пожимает самому себе руку за успехи во внешней политике. Мир. Добрая воля. Взаимопонимание. Явная дружба. «Потребности существования вышли за пределы необходимости в область роскоши», – говорит он. Мир во всем мире и финансовое процветание – эти два столпа демократии. Прочный фундамент для американской мечты. «Никогда прежде Конгресс Соединенных Штатов, оценивая положение страны, не видел перед собой более радужных перспектив, чем те, что