Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

Случай с Янке оказался весьма показательным, так как полностью раскрыл натуру Брауэра, даже когда тот был еще аспирантом. Янке вовсе не был груб. Он отметил, что, хотя методы Брауэра новы и оригинальны, его результаты повторяют работу, которую сам Янке опубликовал ранее. Брауэр, должно быть, не знал о его труде, предположил Янке. Может быть, ему стоит добавить «короткую заметку в том же журнале и, по возможности, в следующем номере, чтобы признать мой приоритет в упомянутых результатах», – предложил Янке. Но Брауэр был непреклонен. «Вижу, мой трактат вас заинтересовал», – ответил он. А затем ошарашил собеседника, заявив не просто о приоритете, а о своем превосходстве. «Ваш конечный результат – лишь побочный продукт моего главного открытия», – отрезал он.

В своих личных заметках того времени Брауэр писал: «Когда [Исаак] Ньютон открыл законы притяжения и вывел из них законы Кеплера, Кеплер не захотел бы выудить (didle) у него эту заслугу». (Didle – это длинный шест, используемый для вычерпывания грязи при углублении каналов. Это и существительное, и глагол, а также специфически голландское оскорбление.)

В начале 1912 года Брауэр обменялся тремя резкими письмами с Фридрихом Энгелем, еще одним маститым ученым, и проблемы с Брауэром не утихли и после войны. Некоторые даже уверились, что наставник Гильберта Клейн покинул пост в Mathematische Annalen именно потому, что его вконец измотали бесконечные дрязги Брауэра.

В общем, есть все основания полагать, что в 1928 году дело не ограничивается лишь тем, что у Гильберта накипело по поводу интуиционизма. Брауэр нажил немало других врагов. Он создавал проблемы не раз и не два – и все это становится для Гильберта негласным оправданием для его увольнения. В то же время каждый из этих эпизодов был относительно мелким. Даже в совокупности они – лишь слабое прикрытие, которое Гильберт использует, чтобы обосновать изгнание Брауэра из редакционной коллегии. Но он пускает их в ход. Журналу будет лучше без Брауэра, говорит Гильберт. Спрос на места в этом престижном совете высок. Стать редактором журнала – высокая честь, одна из высочайших. Самые блестящие умы в этой области. Он и Эйнштейн – редакторы. Кто бы не хотел оказаться в их числе?

И все же, могут ли быть сомнения в истинной подоплеке дела? В 1928 году Гильбертом на самом деле движут его мечты образца 1900 года: оправдать Кантора и спасти Королеву Математику. «Никто не изгонит нас из рая, который создал для нас Кантор», – провозглашает Гильберт. Формализм призван обезопасить его, и он стремится устранить любую преграду, угрожающую этому раю. И если это означает исключение Брауэра из журнала, он пойдет на это.

«Не в своем уме»

Брауэр, принимая типичную для него позу негодующего протеста, воспринимает все это как несправедливое оскорбление. Он исключительный редактор. Все должны это знать. И Гильберт поступает с ним несправедливо. Он буквально написал учебник по топологии – той области, за которую он отвечает в журнале. Он упорно трудится, чтобы вникнуть во все статьи, которые редактирует. Он ведет обширную переписку с авторами. Он подолгу обсуждает правки. Да, он медлительный и непростой – но в хорошем смысле. Требовательный, но не проблемный. Тщательный, без малейшего намека на упрямство. Обстоятельный, но не выходящий за рамки разумного. Проницательный, но никогда не мелочный. Он не просто одаренный редактор. Он – редактор от Бога.

И теперь он возмущен. Это не просто вопиющее оскорбление – это фактически незаконно. «Анналы» принадлежат редакторам, включая его. Это их коллективная ответственность, а не собственность одного человека. Его имя стоит в списке редколлегии наряду со всеми остальными. Ни один редактор не может «присвоить» себе полномочия всего совета, считает он.

О чем думает Гильберт? Ведь Брауэр давно им восхищается. Брауэр называет его «первым математиком мира». По словам ван Далена, Геттинген для него – «второй научный дом». Он считает двух других главных редакторов, Каратеодори и Блюменталя, близкими друзьями. И Эйнштейна тоже, конечно.

Но есть и кое-что еще. Это увольнение ранит Брауэра до глубины души сильнее, чем кто-либо мог ожидать. Один из друзей Брауэра позже отметит, что тот ведет простую, красивую и чистую жизнь. Солнце. Упражнения. Математика. Упорный труд. Легкий ужин. Сон. Позиция в журнале – огромная часть этой нормальной повседневной рутины. Потерять должность вслед за аптекой – это удар, которого ему не вынести. Словно кто-то взял и снес его хижину в Бларикюме.

Поэтому, когда 2 ноября 1928 года он отправляет короткую записку в качестве формального ответа Блюменталю и Каратеодори, она сочится ядом. «После тщательного рассмотрения и обширных консультаций», – заявляет он, – он может сделать лишь один вывод: Гильберт «не в своем уме». Он настаивает на предъявлении справки от врача и получении письменного заявления от жены Гильберта касательно его психического состояния, прежде чем продолжать дело.

Затем он рассылает письма всем остальным редакторам и издателю журнала, преподнося историю в выгодном для себя свете и взывая к их чести, если не к чувству негодования. Истинная причина, по которой Гильберт хочет его уволить, злонамеренна, говорит он, – это гневное желание «навредить и нанести мне ущерб любым способом». Разумеется, это никак не связано с работой Брауэра как редактора. В версии Брауэра эта ссора тянется уже восемь лет, с тех пор как Гильберт пытался завербовать его в Геттинген в 1920 году. Брауэр сказал «нет». Он отверг Гильберта, и теперь старик пытается заставить его заплатить. Классический случай «зелен виноград». «Гильберт копил в себе постоянно растущую злобу на меня», – пишет Брауэр.

Действия Гильберта – это действия больного человека, пишет он в письмах другим редакторам. Он утверждает, что Каратеодори фактически признал это в разговоре с ним, когда они встречались несколько дней назад в Амстердаме. И он подозревает, что единственная причина, по которой никто еще не подал голос протеста, – это угасающее здоровье Гильберта. Кто захочет пинать умирающего, который стоит одной ногой в могиле?

* * *

Блюменталь точно знает, что делать, и бросается в бой. Услышав, что Каратеодори планирует уйти в отставку, Блюменталь просит его держать уход в тайне, чтобы это не выглядело так, будто он увольняется в знак поддержки Брауэра. И он немедленно пишет письма всем остальным редакторам и издателю, прося их не вступать в контакт с Брауэром, пока у него не будет возможности подготовить надлежащий ответ. Он составляет ответ в течение следующей недели и отправляет его Куранту на проверку.

Но Брауэр к тому времени уже переходит в наступление. Он садится на поезд в Германию, сходит на платформу в Берлине и встречается со своим другом Бибербахом – главным соучастником по бойкоту конгресса