Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

Все едут. Конгресс проходит успешно. А многие ломают голову над тем, зачем Брауэр вообще в это влез. Встретив Альберта Эйнштейна несколько месяцев спустя, физик Макс Борн искренне недоумевает, зачем Брауэру было поднимать такой шум, ведь он даже не немец и никогда не подвергался исключению. «Гильберт считал, как и все мы, – говорит Борн Эйнштейну, – что поведение Брауэра было глупым – и странным. Он оказался большим националистом, чем сами немцы».

Эйнштейн помалкивает. Он знает, что Брауэр – натура взрывоопасная и непредсказуемая. С него хватит дразнить медведей. Гильберт, с другой стороны, в бешенстве. Он снова видит по ту сторону ничейной полосы старого врага – Брауэра. Еще в Болонье он начинает обрабатывать одного из своих коллег-редакторов журнала Mathematische Annalen по поводу их голландского коллеги. Не могут ли они исключить его из редсовета журнала? – спрашивает он.

А затем, осенью 1928 года, вернувшись с конгресса, Гильберт получает новый удар. Страшный рецидив анемии валит его с ног. Пять недель в больнице, снова на волосок от смерти. Но когда он наконец выписывается, он готов к войне.

Глава 15. 1928: война мышей и лягушек

Жизнь – это волшебный сад. С дивными, мягко сияющими цветами. Но среди цветов бродят гномы, и я их боюсь.

Л. Э. Я. Брауэр

Пятнадцатого октября Гильберт пишет гневное письмо Эйнштейну, прося разрешения выступить в роли кукловода в странной аппаратной игре по смещению своего соперника. Брауэр должен уйти! Гильберт сообщает Эйнштейну, что на следующей неделе планирует отправить Брауэру второе письмо – с благодарностью за службу и уведомлением об исключении из Mathematische Annalen. Это критически важное решение, которое всецело в его власти. «Я хотел бы отметить, – добавляет Гильберт, – что мое решение окончательное и пересмотру не подлежит».

Ни при каких обстоятельствах Гильберт не станет больше работать в одной редколлегии с Брауэром, заявляет он. Он не может. Это не личные счеты, уверяет он Эйнштейна. Это вопрос принципа. Здесь не замешаны ни личная гордыня, ни губительное эго, утверждает Гильберт. Это самосохранение. Спасение. Праведный гнев. Или он, или я – вот что по сути говорит Гильберт.

Журнал прекрасно жил до Брауэра, и без него всем станет только лучше. Гильберт и Эйнштейн – двое из четырех главных редакторов, наряду с греческим математиком Константином Каратеодори и протеже Гильберта Людвигом Отто Блюменталем. Исключить Брауэра в одностороннем порядке – в их власти, говорит Гильберт. И почему бы нет?

* * *

История умалчивает о выражении лица Эйнштейна при чтении этого письма, но, скорее всего, он стонет, хмурит брови и закатывает глаза. Провоцировать Брауэра – совсем не то, чего хочет Эйнштейн. А увольнение – это серьезная провокация. Это не просто тыкать медведя палкой – это все равно что разбудить голодного зверя пощечиной, вытряхнуть Ursus amsterdamus из долгой зимней спячки, ткнуть чудовище в глаз, угрожать его потомству, намазать себе шею медом и сунуть ее прямо в пасть медведю. Зачем умолять зверя сомкнуть челюсти на твоей шее? Избавиться от человека – вообще дело непростое. А Брауэр к тому же не простой человек. С ним лучше не шутить, и Эйнштейн это знает.

Но Гильберт настаивает: Брауэра надо убрать. Он позорит и себя, и их. Он унизил Королеву Математику на конгрессе в Болонье, призывая бойкотировать немцев. Брауэр не поленился потратить силы и деньги на печать и рассылку своих глупых, мелких, подрывных памфлетов с призывом «Не ездите в Болонью!». Эта рассылка «оскорбила меня и, я полагаю, большинство немецких математиков», – заявляет Гильберт.

В качестве дополнительного аргумента за отставку Брауэра Гильберт заявляет, что обсуждал этот вопрос с Феликсом Клейном три года назад, незадолго до смерти Клейна. И Клейн тогда согласился с ним, утверждает Гильберт. Так что Цезарь на месте, большой палец вниз, выпускайте львов – и Ave Imperator, morituri te salutant («Славься, Император, идущие на смерть приветствуют тебя»). Брауэр должен уйти!

Гильберт отправляет еще два письма другим ключевым редакторам, работающим с ним и Эйнштейном, и ждет неделю. Один, немецкий математик Отто Блюменталь, выражает согласие. Другой, греческий математик Константин Каратеодори, хранит молчание, а Эйнштейн… ну… ай-яй-яй!

Спящий гигант

Эйнштейн говорит, что не может. И не станет. Он не завизирует это решение. Нет, увольте, и ни за что, черт возьми! Он не хочет иметь к этому никакого отношения. Он хорошо знает Брауэра – этого спящего медведя. Они проводили время вместе в 1920 году, когда Эйнштейн посещал Голландскую академию в Амстердаме. Как и многие до него – Вейль, Нётер, Каратеодори и даже сам Гильберт, – Эйнштейн был почетным гостем любезного Брауэра в его хижине в Бларикюме. Он знает этого человека слишком хорошо. Ненасытный ум. Великий мыслитель. Искренний и неутомимый. Но также – немного маньяк. С точки зрения Эйнштейна, для решения проблемы нужно найти какой-то другой, гораздо менее топорный способ. Никогда не стреляйте в разъяренного медведя из пейнтбольного ружья!

Настойчивость Гильберта, напоминающего Эйнштейну о том, как всего несколько месяцев назад Брауэр бился за глупый бойкот конгресса в Болонье, дает обратный эффект. Это служит лишь дополнительным предупреждением для Эйнштейна. Он понимает: тогда, в заведомо проигрышном деле с бойкотом, Брауэр ничем не рисковал лично. Это был вопрос, до которого никому не было дела, и все же Брауэр лез из кожи вон ради борьбы. Как же он отреагирует на попытку Гильберта устранить его? Это уже вопрос серьезный – прямая угроза. Вы когда-нибудь видели вегана, который по-настоящему, сильно разозлился? Зрелище не из приятных! Эйнштейн к такому не готов – ни сейчас, никогда. Ни в коем случае!

«Я считаю его, при всем уважении к его уму, психопатом, – пишет Эйнштейн Гильберту несколько дней спустя. – И, по моему мнению, предпринимать что-либо против него ни объективно оправданно, ни целесообразно». Другими словами: пожалуйста, оставьте Брауэра в покое и, ради бога, не впутывайте в это меня!

Но к тому моменту тормозить уже поздно – поезд набрал ход. 27 октября 1928 года Брауэр получает телеграмму: его умоляют ничего не предпринимать, пока с ним не свяжется его друг Константин Каратеодори, который должен прибыть в Амстердам в понедельник. Он хочет встретиться, говорится в сообщении. Он «сообщит вам» нечто. «Неизвестный факт огромной важности». Не предпринимайте ничего, пока не поговорите с Каратеодори, заклинают Брауэра.

«Дело обстоит совершенно иначе, чем вы можете полагать, – добавляет телеграмма, – если вы читали письма».

Что за письма?

* * *

Брауэр понятия не имеет, о чем речь, так как в этот момент он поглощен юридическими битвами с властями Амстердама по поводу планов сноса его аптеки. У него почти нет времени обдумывать это. И все же