Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

скалы. Он видит горящих членов экипажа, прыгающих в воду, – лучше утонуть, чем сгореть заживо. Он видит, как неумолимый океанский прибой разносит его корабли в щепки. Трещат переборки. Раскалываются корпуса. Рвутся паруса. Затапливаются палубы. Кренятся бизань-мачты. Пассажиры падают в пучину. И все его корабли тонут.

Гильберт наблюдает, как маленький Иона целиком проглатывает могучего кита.

Глава 17. Великое переселение: 1933–1935

Искусство задавать вопросы ценнее решения задач.

Георг Кантор

Опять же, Великая математическая война могла бы на этом и закончиться, корчась в позорном поражении у ног теорем Гёделя о неполноте. Но у этой истории есть странный, политический, поистине катастрофический эпилог: длинный, кровавый шлейф зверств и ужаса. Преступления против человечности. Уничтожение Геттингена. Заря разрушения, какой свет еще не видывал.

В январе 1933 года один из самых бесчеловечных режимов, которые когда-либо знал мир, сажает в кресло канцлера Германии глупого паяца и расиста-убийцу Адольфа Гитлера. Последовавшее за этим насилие начинается публично – с жестокого общенационального бойкота еврейского бизнеса. Разбитые витрины. Заблокированные двери. Изуродованные фасады. Граффити, полные ненависти. Избиение невинных людей на улицах. Коричневые рубашки. Черные мысли.

Такие же репрессии прокатываются по немецким университетам, и ничто не может их остановить. В апреле 1933 года правительство принимает новый закон – «Закон о восстановлении профессионального чиновничества», который официально запрещает любому лицу еврейского происхождения занимать государственные должности. Поскольку все немецкие университеты являются государственными учреждениями, это означает, что любой преподаватель еврейского происхождения может быть уволен.

Будь Эйнштейн тогда в Германии, он наверняка вылетел бы первым. Но когда закон вступает в силу в 1933 году, он находится в Соединенных Штатах и отказывается возвращаться. Нацисты отвечают конфискацией его имущества. Эйнштейн платит той же монетой, отказываясь от своего престижного выборного членства в Прусской академии наук – чести, которой удостаиваются немногие и от которой прежде никто не отказывался. В ответ нацистский министр образования требует, чтобы Прусская академия вынесла Эйнштейну порицание. Академия подчиняется приказу и рассылает пресс-релиз, осуждающий их самого известного члена всех времен и само лицо современной науки. «Нет причин сожалеть об уходе Эйнштейна», – говорится в этом идиотском заявлении.

«За ними последуют другие»

В Геттингене дела обстоят хуже некуда. Город и университет давно были рассадником правого студенческого активизма. Теперь Геттинген кипит омерзительным антисемитизмом. Студенты со свастиками становятся привычным зрелищем в лекционных залах. Немецкий студенческий союз начинает распространять пропаганду в духе «фейк-ньюс». На митингах у университетских зданий выкрикивают антиеврейские лозунги. Радикальные студенты даже устраивают массовое сожжение книг. (Ничто так не говорит «нацист», как добротное сожжение книг.)

Геттингенский профессор Джеймс Франк предпринимает смелый и опасный шаг, выступая против нацистов. Он публично уходит в отставку в знак протеста – исключительный акт неповиновения и мужества.

Франк – выдающийся человек. Он директор Института экспериментальной физики, нобелевский лауреат, титулованный ветеран и самый настоящий герой войны. Он был ранен на фронте и награжден не менее чем двумя Железными крестами. Он еврей, но новый закон не может его сместить, поскольку содержит исключения для таких, как Франк, – награжденных за действительную службу в Первой мировой войне, – или тех, чьи отцы или сыновья погибли на войне. Эти исключения становятся той самой основой для протеста Франка. «Я отказываюсь пользоваться этой привилегией», – заявляет он в письме об отставке.

Все происходящее потрясает семью и друзей Франка. Они боятся за его жизнь. Политическая обстановка накалена, и они пытаются уговорить его уйти тихо. Но он игнорирует их советы и уходит громко, в знак протеста, привлекая как можно больше общественного внимания. Он рассылает письма об отставке университетским чиновникам и нацистскому министру образования – копию которых он уже передал сочувствующему репортеру. «Все это дело было тщательно рассчитано по времени», – вспоминает позже один из членов его семьи, – «чтобы получение писем совпало с публикацией в газетах».

Реакция в Геттингене предсказуемо враждебная, даже среди его коллег. Некоторые хранят молчание, но многие возмущены действиями Франка. «Совершенно извращенная версия этого дела распространялась слухами и бессвязной чепухой», – говорит сочувствующий Рихард Курант. Около 42 профессоров, включая молодого коллегу Франка, немецкого математика Вернера Вебера, подписывают письмо с его осуждением. Они называют его отставку формой активного саботажа. Антинемецкой пропагандой. И в ответ призывают к чистке университетских рядов. «Мы надеемся, что правительство в связи с этим ускорит реализацию необходимых мер по очистке», – гласит их письмо.

* * *

Два дня спустя молот опускается. Местная газета Göttingen Tageblatt объявляет об отстранении шести видных преподавателей-евреев под зловещим кричащим заголовком «За ними последуют другие». Курант, который 10 лет возглавлял всемирно известный Математический институт, оказывается в числе первых шести уволенных. Ирония в том, что два дня подряд он и еще один ведущий профессор активно обсуждали протест Франка, раздумывая, не стоит ли им тоже уйти в отставку. Они решили остаться. Лучше сопротивляться изнутри, думали они.

Но нацисты отбирают у них этот шанс. Приняв решение остаться, Курант оказывается уволенным на следующий же день – несмотря на боевые награды, рекомендации, петиции и личные призывы многих коллег. «Я вижу будущее нашего института весьма мрачным, – говорит Курант в письме несколько дней спустя. – Больно думать, какие сокровища будут уничтожены». Какое бессмысленное разрушение!

Задумайтесь на секунду о судьбе Куранта. Это был человек, который, как и Франк, сражался в Первой мировой, служил офицером в окопах, был ранен в бою, горячо работал над исследованиями для военных нужд, даже восстанавливаясь в госпитале, и был награжден за эту службу. После войны он написал буквально определяющую книгу в своей области – чрезвычайно влиятельные «Методы математической физики» 1924 года. Он был пионером государственно-частного партнерства с издателями и промышленными компаниями. И он был талантливым организатором и мастером по поиску средств. В Геттингене он руководил одним из величайших математических факультетов мира, который он построил, несмотря на чудовищную инфляцию 1920-х годов. Одаренный талантом привлекать финансирование, Курант получил огромные средства от Фонда Рокфеллера, использовал их, чтобы добиться встречного финансирования от правительства Германии, и построил здание, оснащенное по последнему слову техники.

Но в 1930-х годах эти патриотические достижения ничего не значат, и те самые деньги, которые он собрал, служат лишь для подпитки слухов против него. В конце концов, это были иностранные деньги, и это добавляет яда в атмосферу, уже токсичную от сплетен. Некоторые студенты обвиняют его в том, что он коммунист. Рассказывают, будто он повсюду носил с собой красный флаг. Утверждают, что он был социалистом с партбилетом. Его обвиняют в том, что он ярый сионист, практикующий «дискриминацию наоборот» – якобы он несправедливо продвигает еврейских ученых.

Вся эта оглушительная пропаганда подавляет