Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

Нацисты также развращают медицину изнутри. Они перерабатывают учебные программы медицинских школ, делая упор на дегуманизирующие теории биологии расы. Они подталкивают немецкое медицинское учреждение к принятию санкционированных государством убийств на основе простой и глупой евгенической концепции «жизни, недостойной жизни» – фразы, введенной в оборот печально известным немецким психиатром в 1920-х годах, который также называл людей «человеческим балластом» и «пустыми оболочками человеческих существ». Убивать их, утверждал он, не просто нормально, а полезно. Ведь они, по его словам, уже мертвы.

* * *

Современные исследования говорят, что немецкое медицинское сообщество было более чем готово поддержать режим и на самом деле несет полную ответственность за эти чудовищные зверства. Врачи вступают в нацистскую партию чаще, чем представители любой другой профессии. Целых 45 % всех докторов являются официальными членами партии – больше, чем учителей, юристов или бизнесменов.

Вскоре в медицинских вузах начинают преподавать эвтаназию, преподнося ее как акт милосердия к неизлечимым больным. Ее также цинично подают как благо для общества. Некоторые приводят экономические аргументы: содержание в стационарах дорого, так почему бы не избавить государство от этого бремени? Любой, кого нельзя вылечить, должен быть убит. Один врач из Берлинского университета утверждает, что у общества есть «обязательство» убивать недостойных. С течением 1930-х годов ситуация становится только хуже. В немецких медицинских кругах сама жизнь начинает рассматриваться как болезнь. Некоторые врачи утверждают, что медицинское убийство – это акт сострадания, полностью совместимый с врачебной этикой. Врачи оправдывают убийство как извращенное утилитарное спасение по принципу «цель оправдывает средства». Это «терапевтический императив», заявляют некоторые немецкие эксперты.

Современные эксперты называют все эти убийственные уловки врачей «непостижимым извращением» клятвы Гиппократа. В рамках их порочной и морально несостоятельной утилитарной философии принцип Primum non nocere («Прежде всего – не навреди») искажается до Primum societati nihil nocet («Прежде всего – не навреди обществу»). И оттуда всего один шаг до массовых убийств. Леденящее шествие нацистского ужаса начинается с государственных больниц: они становятся местом, где людей не лечат, а убивают.

* * *

К 1938 году программы стерилизации по медицинским предписаниям фактически становятся прикрытием для санкционированных государством убийств. Пациенты психиатрических клиник. Бедняки. Слабые. Политически неугодные. Медицинская этика изгибается и изворачивается, превращаясь в эффективный набор доводов для оправдания и рационализации этих убийств. То, что следует дальше, – это история и ужас. Убийства в больницах в 1930-х годах прокладывают путь к созданию концлагерей, лагерей смерти и холокосту.

Всегда следует скептически относиться к утилитарным философиям и к любым аргументам, оправдывающим незаконное или неэтичное поведение служением некоему высшему благу. Порочный утилитаризм с его чушью о том, что цель оправдывает средства, питал принудительную стерилизацию, узаконивал государственные убийства и порождал человеческий ужас – все ради холодного, жестокого кредо и бумажной фантазии о мировой чистоте. Убийство невинных людей никогда не делало мир лучше. И важно помнить, как это происходило накануне Второй мировой войны: жестокие законы. Ужасная пропаганда. Постановка науки на службу режиму. Извращение медицины. Искажение этики. И горький привкус человеческого ужаса.

Об этом нельзя забывать. Германия 1938 года – это урок не только о жестоких мясниках и преступлениях против человечности, но и о том, как обычные люди превращались в монстров и становились проводниками этих ужасов, особенно медицинские работники. И если уж врачи способны забыть об этике и стать соучастниками убийства, значит, на это способен профессионал в любой сфере.

Глава 18. Всему есть конец: 1935–1938

Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem

(Не следует множить сущности без необходимости).

Уильям Оккам

В 1938 году венгерский математик Дьёрдь Пойа встречается с Германом Вейлем в Стэнфордском университете, чтобы напомнить ему о пари, заключенном два десятилетия назад, в конце Первой мировой войны, когда они были коллегами в Цюрихе. Вейль настаивал, что через 20 лет интуиционизм будет господствовать в математике. Это было в 1918 году. Теперь, говорит Пойа, наступил 1938-й – срок пари истек, как и срок интуиционизма. Вейль обдумывает это. Он признает, что проиграл пари, но очень хочет избежать публичных заявлений – и еще больше хочет не думать о вкусе пепла во рту.

Около 15 лет назад, в начале 1920-х, он оказался зажат посередине ожесточенного спора между Брауэром и Гильбертом, в самом сердце Великой математической войны. Годами он находился в эпицентре конфликта. Ему доставалось за представление интуиционизма как die Revolution. Его критиковали за то, что он вообще назвал ситуацию с основаниями «кризисом» – слово, которое некоторые считали гиперболой, уловкой, состряпанной для продвижения интуиционизма. Теперь, в 1938-м, прошлое есть прошлое. Не буди лихо, пока оно тихо. Все забыто, пусть и не прощено. Интерес к основаниям математики угас окончательно.

Гильберт вышел на пенсию в 1930 году и с тех пор почти отошел от дел. Он трагически наблюдал, как его университет и его страна пали под натиском нацистов, а после начала Второй мировой войны упадет и он сам, поскользнувшись и сломав руку в 1942 году. Он умрет год спустя – во многом из-за последствий вынужденной неподвижности.

* * *

Рассел тоже постепенно охладел к этому предмету. Он практически забросил работу над основаниями математики после того, как отсидел срок в Брикстонской тюрьме в 1918 году. После этого он занялся семьей и основал школу. В качестве финального штриха к его роли в кризисе оснований можно упомянуть переиздание «Оснований математики» в 1938 году: в обновленном предисловии Рассел настаивает, что главный тезис остается в силе – математика и логика суть одно и то же. И он снова приводит доводы против формализма и интуиционизма. Но к тому времени эта область науки уже ушла вперед.

В том же году он был потрясен трагической смертью своей близкой подруги Оттолайн Моррелл. Последние два года жизни она не вылезала из больниц, а в 1938-м оказалась под опекой врача, который, согласно одному из ее биографов, фактически убил ее, назначив препарат не по инструкции в слишком большой дозировке. Этот врач уже подвергался критике и проверкам со стороны британских медицинских властей, и, чувствуя, что тучи сгущаются, он совершил самоубийство. Но перед смертью он оставил распоряжение персоналу продолжать лечение Оттолайн. Следующие два дня ассистент опального доктора вводил препарат. На третий день Оттолайн умерла.

Впрочем, Берти еще не закончил с Великой математической войной: он подробно опишет ее историю в первом томе своей автобиографии. Это случится десятилетия спустя, на закате его жизни. Оказавшись на мели, он достанет с полки личные мемуары, написанные двадцатью годами ранее, щедро нашпигует их письмами знаменитостей и издаст в трех пухлых томах, которые ждет оглушительный успех. Первый выйдет в один