Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

его способность защищаться. Его увольняют из Геттингена без колебаний. «Это „устранение“ бьет по мне с почти невыносимой силой, – пишет Курант другу. – Я очень боюсь – и совсем не за свою собственную персону, – что происходит нечто необратимое».

Он задерживается в Германии с семьей еще на несколько месяцев, но бежит из страны тем же летом, вскоре после того, как его младший сын неожиданно выпаливает, что хочет вступить в гитлерюгенд. «Другого разумного выхода, кроме как эмигрировать, не было», – вспомнит Курант в радиоинтервью годы спустя.

* * *

Потеря Куранта погружает математический факультет Геттингена в хаос. Несколько оставшихся профессоров обсуждают массовую отставку, но это предложение так и не выходит за рамки идеи. Преемником Куранта назначают Отто Нойгебауэра – математика и будущего историка. Он тоже герой войны и бывший военнопленный, служивший офицером австрийской армии в Италии в 1917–1918 годах, где попал в плен и год провел в заключении в Монте-Кассино.

Но эта работа Нойгебауэру не по вкусу, и он держится всего один день. Он отказывается принести клятву верности новым нацистским боссам, и его увольняют. Год спустя, преследуемый из-за подозрений в еврейском происхождении, он бежит в Данию. На обвинения в том, что он еврей, Нойгебауэр отвечает знаменитой фразой: «Я не имел чести иметь еврейскую бабушку».

Герман Вейль, который теперь стал профессором в Геттингене (его пригласили в 1930 году на место ушедшего на пенсию Гильберта), спешно назначается новым директором Института математики. Это тоже длится недолго. Вейль поначалу принимает должность, полагая, что сможет сопротивляться нацистам изнутри. Но он уезжает всего через несколько месяцев, осознав, что его семья вскоре станет мишенью, поскольку его жена – еврейка. Они тоже эмигрируют в Соединенные Штаты.

Эмми Нётер также вынуждена покинуть университет. Она в числе первых шести профессоров, уволенных вместе с Курантом. Она получает официальное уведомление от министра образования, в котором просто сказано: «Настоящим я лишаю вас права преподавания в Геттингенском университете».

Лишенная права преподавать, она поначалу решает, что сможет принимать студентов у себя в квартире неофициально. Однако на первую же встречу один из ее любимых студентов приходит в нацистской форме. Все меняется очень быстро.

После того как Нётер уволили, геттингенский профессор Эдмунд Георг Герман Ландау пытается провести лекцию. Когда он подходит к аудитории, его встречает толпа из 70 студентов-протестующих, многие из которых одеты в форму СС. Их возглавляет не кто иной, как бывший ассистент самого Ландау, тот же бывший студент Нётер. Толпа блокирует вход в зал, и бывший ассистент заявляет Ландау, что арийские студенты хотят изучать арийскую математику, а не еврейскую. «Оратор от студентов – очень молодой, научно одаренный человек, – говорит Курант, ставший свидетелем этого эпизода, – но совершенно запутавшийся и печально известный своим безумием».

Чрезвычайный комитет

В ближайшие месяцы сотни ученых бегут из Германии в ходе исторического академического исхода, который станет известен как Великое переселение. Одни увольняются в знак протеста, другие уходят тихо. Третьи борются, пытаясь сохранить свои должности, но их все равно вынуждают уйти. Большинство просто увольняют. «В то время мы действительно думали, что еще оставалась надежда, что худшее удастся отвести, – напишет Вейль несколько лет спустя. – Все было тщетно».

В Соединенных Штатах Фонд Рокфеллера видит в увольнении этих ученых возможность. Фонд уже потратил огромные суммы на строительство новых зданий в Геттингене и других местах Европы. И он годами поддерживал работу исследователей, финансируя стипендии. Теперь у него появился шанс перенаправить часть этих средств на поддержку профессоров-изгнанников в Соединенных Штатах.

Всего через неделю после протеста Франка сотрудник программы Рокфеллера пишет отчет, подчеркивающий срочность ситуации. Может ли фонд найти стипендии для некоторых из этих профессоров, которые скоро останутся без работы? Многие из них – специалисты исключительного уровня, отмечается в меморандуме. Документ призывает к спасению «традиций учености, на формирование которых ушло столько времени и которые сейчас оказались под столь серьезной угрозой».

Отчет сработал. В течение месяца после отставки Франка Фонд Рокфеллера и другие некоммерческие организации создали на Манхэттене специальный фонд под названием «Чрезвычайный комитет помощи перемещенным немецким ученым» (вскоре они провели ребрендинг, заменив «немецким» на «иностранным»). Подобные группы появились в Лондоне, Франции и Нидерландах, и сотни ученых, бегущих из Германии, вскоре получили поддержку. На первый взгляд программа казалась весьма перспективной.

«Университеты – это одновременно хранилища и фабрики культуры общества, – пишет Эдвард Р. Марроу, исполнительный секретарь комитета, а впоследствии знаменитый журналист CBS в Лондоне, получивший признание за свои радиорепортажи во время «Лондонского блица» и за то, что дал отпор сенатору США Джозефу Маккарти в 1950-х. – Атака на них – это атака на сами символы, которыми живет государство».

Комитет находит места для профессоров-изгнанников, подталкивая ведущие институты Америки потесниться и принять их в свои ряды. Чтобы сделать предложение заманчивее, он предлагает частные гранты для покрытия расходов на зарплаты. Суммы относительно невелики, обычно 1000 или 2000 долларов в год (годовая зарплата полного профессора в середине 1930-х обычно ближе к 4000 долларов). Но для академиков, бегущих из Европы, это невероятно заманчивые предложения, поскольку каждая такая должность открывает гарантированный путь к гражданству США. Американские иммиграционные законы, принятые в начале 1920-х годов, установили строгие квоты на миграцию по странам. Но законы предусматривали исключения для ученых, проживавших в Соединенных Штатах не менее двух лет и занимавших академическую должность. Так что в 1930-е годы программа помощи перемещенным ученым давала не просто временный заработок, но и постоянное гражданство США.

Но перед программой все еще стоят некоторые очевидные проблемы. В Соединенных Штатах 1930-х годов силен антисемитизм – как в университетах, так и в правительстве. 90 % математиков, бегущих из Германии, – евреи, и это вызывает негативную реакцию. В то время как одни университеты встречают бегущих профессоров с распростертыми объятиями, многие другие этого не делают. В некоторых американских вузах действуют давние официальные лимиты на число студентов-евреев, принимаемых каждый год. По некоторым подсчетам, до начала Великого переселения во всех университетах США, вместе взятых, преподавало менее 100 профессоров еврейского происхождения.

В стране свирепствует ксенофобия – всепроникающее недоверие к иностранцам в целом и ненависть к немцам в частности. Негодование времен войны с кайзером все еще сохраняется, а панические страхи перед «красной угрозой» и привели к жестким антииммиграционным законам 1920-х годов. Америка 1920-х и 1930-х годов во многих отношениях – это «земля свободных и дом яростных».

Вдобавок ко всему Соединенные Штаты 1933 года совершенно не могут оправиться от четырех долгих лет ужасной Великой депрессии. Дела обстоят хуже некуда. Университеты вынуждены сокращать рабочие места. Резать расходы. Сокращать всё. Профессорско-преподавательский состав урезан до костей. В 240 колледжах и университетах США в начале Депрессии почти 10 % преподавательских должностей было ликвидировано из-за затягивания поясов.

Оставшиеся преподаватели часто вынуждены обходиться более