Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

низкими зарплатами. Целевые фонды сократились. Пожертвования отозваны. Сотни математиков остаются без работы в 1933 году, и ситуация тяжелая повсюду. Одно крупное математическое общество США принимает резолюцию об освобождении от взносов своих членов, которые не могут платить. Молодые американские ученые, не способные найти работу, «вынуждены становиться лесорубами и водоносами», напишет 50 лет спустя американский историк науки Натан Рейнголд.

Финансовые трудности порождают волну недовольства. Многие американские профессора жалуются, что из-за жесткой экономии им приходится тащить непомерную преподавательскую нагрузку. Когда начинается Великое переселение и сотни европейских ученых вливаются в университеты США в предвоенные годы, штатные сотрудники этих вузов яростно протестуют, заявляя, что университеты перенасыщены. Они утверждают, что немецкие ученые вытеснят американских коллег с работы. «Говорить, что в американских университетах засилье иностранцев – это не шовинизм, – пишет в 1933 году новый заведующий кафедрой математики Калифорнийского университета в Беркли. – Речь лишь о том, что талантливым студентам Америки перекрывают пути наверх».

Предвидя такую реакцию, финансируемый Рокфеллером комитет обещает, что ни один американец не потеряет работу во время Депрессии лишь для того, чтобы его место занял иностранец. Комитет решает подкрепить это обещание делом, формируя свои предложения так, чтобы профессора-беженцы получали преимущественно исследовательские должности, а не преподавательские ставки. Это минимизирует их присутствие в аудиториях и позволит им меньше мозолить глаза общественности.

Комитет также решает ориентироваться в первую очередь на признанные заслуги, а не на многообещающий потенциал. Исключительные. Неординарные. Непревзойденные. Лучшие умы в своих областях. Вот кому поможет комитет перемещенных ученых. Такие, как Эйнштейн. Как Вейль. Как Нётер. Комитет искал пристанище для настоящих «рок-звезд» от науки с мировым именем в надежде, что эти выдающиеся иностранцы избегут обвинений в том, что они лишают работы рядовых преподавателей. Ради этого комитет даже вводит возрастной ценз: помощь оказывают только профессорам старше тридцати.

Утвердив эти правила и намерения, комитет начинает работу. Список профессоров, переехавших в Соединенные Штаты, впечатляет. Джеймс Франк оказывается в MIT. Венгерский физик Лео Сцилард, который позже разработает концепцию ядерной цепной реакции и сыграет ключевую роль в Манхэттенском проекте, обосновывается в Колумбийском университете. Эдвард Теллер, который также будет работать над Манхэттенским проектом и позже станет известен как «отец водородной бомбы», находит позицию в Университете Джорджа Вашингтона. Физик Ганс Бете проводит остаток карьеры в Корнеллском университете. Швейцарский физик и будущий нобелевский лауреат Феликс Блох переезжает в Стэнфорд. Курант отправляется в Нью-Йоркский университет. Ученик Куранта Ганс Леви проводит два года в Университете Брауна, а затем переходит в Калифорнийский университет. Венгерский математик Пол Эрдёш переезжает в Пенсильванский университет и становится самым плодовитым математиком всех времен по числу публикаций.

Но даже мириады звезд не способны разогнать мрак зимней ночи.

В этом и кроется трагедия. Поскольку большинство этих профессоров были столь выдающимися фигурами в своих областях на момент Великого переселения, многие из них, вероятно, все равно нашли бы новые должности после бегства – или эти должности нашли бы их сами.

К примеру, когда знаменитый физик Макс Борн покидает Геттинген с семьей, его почти сразу заваливают звонками из университетов, жаждущих заполучить его. Эйнштейн, дела которого идут в тысячу раз лучше, сетует, что никогда не хватит денег, времени или вакансий, чтобы вывезти из Германии всех ученых – а те, кто моложе тридцати, даже не подходят под требования программы.

«У меня сердце болит, когда я думаю о молодых», – пишет Эйнштейн.

* * *

После 1933 года Геттинген превращается в жутковатое место. Первая волна увольнений обескровливает университет. «Уже к следующему семестру, – пишет один из студентов, – великой эпохе Геттингена пришел роковой конец». К весне 1934 года большинство преподавателей, которые еще остаются, ищут работу в других местах, а их студенты «спешат закончить диссертации», вспоминает студент.

Нельзя уволить свои лучшие кадры и надеяться на дальнейший успех. На то, чтобы разрушить одно из величайших сообществ математиков и физиков XX века, уходит меньше года. То, что происходит дальше, предсказуемо – возможно, неизбежно. С истощенным штатом Геттинген отправляется на поиски новых профессоров. Он снова пытается завлечь Брауэра, но тот снова отказывается. Затем, после ухода Вейля, главой математического института становится нацистский аппаратчик. Зимой 1933–1934 годов Гильберт читает лекции в Геттингене в последний раз. Однажды, ближе к концу этого последнего курса, Гильберт сидит рядом с новым министром культуры за безвкусным обедом. Министр поворачивается к нему и спрашивает: «Ну, как там математика в Геттингене, теперь, когда она освободилась от еврейского влияния?»

Пострадала ли она?

Пострадала?

«Она не пострадала, господин министр, – говорит Гильберт. – Ее просто больше не существует».

Терапевтические императивы и ужас

Теперь – несколько слов об этих нацистских ублюдках. То, что начинается с увольнений в Геттингене и других немецких университетах, – лишь старт кампании академических ограничений. Вскоре вопрос уже не только в том, кто кого учит, но и чему учат. И как. Целые научные области отдаются на милость нацистским реформам. Какие-то добровольно. Какие-то даже с энтузиазмом.

Зарплаты. Разрешения на публикацию. Все попадает под контроль государства, и со временем запреты становятся все жестче. Закон 1937 года расширяет список причин для увольнения профессора вплоть до покупок в магазине, принадлежащем евреям. За небрежное сравнение нацистов с коммунистами вас уволят. Излишние публичные жалобы становятся преступлением. Недостаточно громкие аплодисменты вызывают подозрение. Вялое приветствие влечет за собой расследование. А если вы не возразите немедленно и яростно против чьей-либо критики партии, в 1938 году вас быстро вышвырнут.

Появляются и биологические директивы. В 1933 году одновременно с законом о еврейских госслужащих принимается Национальный кодекс принудительной стерилизации, названный «Законом о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями». Этот закон вдохновлен евгеникой – мерзкой лженаукой и расистским учением, зародившимся в британских умах, вскормленным на благодатной почве американских законов и благословленным Верховным судом США в деле «Бак против Белла». Судья Оливер Уэнделл Холмс, формулируя мнение большинства, произнес свою печально известную фразу о том, что стерилизация бедной Кэрри Бак против ее воли отвечает интересам общества, потому что «трех поколений имбецилов достаточно».

В Германии принудительная стерилизация распускается пышным ядовитым цветом, достигая чудовищных масштабов. «Никто на самом деле не знает, сколько людей было стерилизовано» в 1930-х годах, – напишет 50 лет спустя американский психиатр Роберт Джей Лифтон. – По надежным оценкам – от 200 000 до 350 000 человек».

В законе 1933 года перечислены многочисленные состояния как основания для принудительной стерилизации: наличие шизофрении, биполярного расстройства, эпилепсии, болезни Хантингтона, слепоты, алкоголизма и «слабоумия». В 1930-е годы кастрация гомосексуалов предлагается как альтернатива тюремному сроку, и тысячи мужчин выбирают это наказание, лишь бы не попасть за решетку. Бесчисленные стерилизации проводятся над людьми, которых считают умственно отсталыми – не на основе какой-либо количественной меры, как указывают современные ученые, а просто в силу врачебного заключения. Врачи, по сути, могут