Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Спустя два дня митрополит Вениамин вместе с архиепископом Виленским и Литовским Корнилием (Поповым), временно управляющим Рижской епархией, посетили Латвийского уполномоченного. Рассказав о своем служении в Америке, владыка поставил перед ним вопрос об архиерейском доме, поскольку жить в женском монастыре ему было неудобно. Также он высказал желание купить домик-особняк, где можно было бы иметь свое подворье, имея в виду обустройство там в дальнейшем мужского скита. Интересовался митрополит Вениамин и возможностью пригласить в Латвию для работы своим личным секретарем архимандрита из Африки или из Парижа, а также вызвать из Москвы Надежду Соболеву, прибывшую недавно из эмиграции. Владыка просил содействовать ему в посещении официальных лиц Латвии и нанесении визитов католическому и лютеранскому архипастырям в Риге. В отчете Латвийского уполномоченного при упоминании этого факта председатель Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпов на полях заметил: «Конечно, Вениамину не следует этого делать». Деятельность нового Рижского архипастыря была сразу же поставлена в определенные рамки.

В должностных инструкциях уполномоченного Совета по этому поводу говорилось: «Для того, чтобы иметь правильные взаимоотношения с епископом, уполномоченный не должен обещать епископу того, чего он не знает или не может сделать. А раз обещал, надо исполнить». И далее, «чтобы не портить взаимоотношений с епископом, уполномоченному следует в тех случаях, когда у него нет полной уверенности в возможности удовлетворения ходатайства епископа, или сказать ему, что ответ будет дан в следующий раз после консультации с соответствующими инстанциями, или же прямо ответить, что удовлетворить просьбу нет возможности». В итоге рижский уполномоченный руководствовался именно последней формулировкой — «удовлетворить просьбу нет возможности». Тем не менее владыка был доволен первой встречей с представителем власти и в дневнике записал: «Умный, сдержанный и деловой. Его мнения были разумны».

Наконец 24 февраля состоялось торжественное заседание Епархиального совета под председательством архиепископа Корнилия в присутствии владыки, на котором ему было официально передано управление епархией. На следующий день митрополит Вениамин служил Божественную литургию в Рижском кафедральном соборе. В этот день совершалась память Иверской иконы Божией Матери и святителя Алексия Московского. «Было все духовенство, — писал он. — Я говорил проповедь о почитании "отцов"… Но и о несении ответственности пред "чадами": обыкн[овенно] об этом забывают». Своими «чадами» владыка мог по праву теперь назвать всю латвийскую паству. А про «отца» тоже вспомнил не случайно, говоря больше не о самом себе, а об имениннике дня — Святейшем Патриархе Алексии I.

Еще во время своего визита в Москву в 1945 году владыка Вениамин пришел к выводу, что будущее мировой жизни теперь принадлежит советским народам. «А потому, и прежде всего, необходимо здесь внутреннее утверждение благих основ жизни, — писал он. — И тут (для меня очевидно) так же очень важно и поведение Церкви: и для нее на первом плане должно стоять внутреннее духовное устроение». Поэтому особенно важно было и «маленькое (но для меня нужное) дело благоустроения епархиальной жизни в Латвии». В связи с этим необходимо было иметь добрые отношения и с представителями власти. Следовательно, всем православным верующим нужно было искренне подчиниться ей «не ради политики, не по гражданской лишь обязанности, а для собственного же спасения, для "тихой" христианской жизни, для пользы Церкви — прежде всего». Вопрос о лояльности и покорности властям оставался для митрополита Вениамина актуальным и здесь и воспринимался как прямая заповедь, данная апостолом Павлом и вошедшая в одно из прошений на богослужении: да тихое и безмолвное житие поживем (1 Тим. 2, 2).

К такому отношению обязывало и сложившееся положение в пограничной республике, вошедшей по итогам Второй мировой войны в состав Советского Союза. В некоторых районах еще продолжали действовать так называемые лесные братья (Meža brāļi), которые представляли собой партизанско-диверсионное националистическое движение за освобождение Латвии. Среди местного населения, в том числе и среди духовенства, сохранялись антисоветские настроения. Свежи были воспоминания о деятельности экзарха Московской Патриархии митрополита Сергия (Воскресенского), возглавлявшего Псковскую миссию и убитого неизвестными по дороге между Вильнюсом и Каунасом. Количество репрессированных и депортированных латвийцев перевалило к этому времени за 200 тысяч человек. В то время как около 800 тысяч русских переселенцев прибыли в Латвию из центральных пределов Советского Союза, чтобы восстанавливать республику. Не случайно митрополит Вениамин замечал, что «народ здесь молчалив и невесел», а в дневнике писал о «не симпатии латышей к русским…»

Главной задачей нового управляющего епархией было не только сохранить мир и покой в душах верующих, но обратить их в «горнее», к Богу. «Нужно утешать людей!», — писал он. И при этом владыка не мог не отметить общий положительный настрой верующего народа. «Сравнивая с моей жизнью в Америке: какая разница! — записывал он в дневнике. — Здесь торжество. Отношение — любовь. Город чистый, но после Америки и Европы — незначителен, конечно. Народ — серьезный. И в храме — такой же». А в телеграмме, посланной в США, добавлял: «Доехали хорошо. Встречены с любовью. Народ — кроткий. Кафедральный собор — великолепный, на три-четыре тысячи человек. Духовенство — серьезное. Здоровье — удовлетворительное. Сердечно вспоминаю всех».

С первых дней своего пребывания в Латвии митрополит Вениамин особое внимание обратил на состояние латышских приходов: «Остатки протестантизма в них. Иные думают: ничего не поделать! Так ли? И безденежье у них». Из 133 приходов в епархии 66 были латышскими, а остальные — 8 единоверческих и 59 русских. После национализации положение Церкви оставалось тяжелым, так как общины лишались своей приходской собственности, которая раньше как-то поддерживала их существование. Из-за миграции населения в города практика самообложения прихожан сельских приходов если и существовала, то весьма слабо, а в некоторых местах и вовсе сошла на нет. Таким образом, латышские и единоверческие приходы по своему составу являлись самыми малочисленными и в материальном отношении самыми бедными в Латвии. Состояние храмовых зданий также оставляло желать лучшего. Многие из них не ремонтировались десятилетиями, а иные были значительно разрушены войной. 4 марта владыка замечает: «Читаю, читаю. Вопрос о латышских приходах все сильнее выступает на первую очередь. Нужно что-то предпринимать!» Собственными силами решать эти вопросы было непросто.

По его инициативе была создана комиссия по улучшению обслуживания латышских приходов. На епархиальном собрании обсуждалась целесообразность создания мобильных церковных трио или квартетов, которые могли бы выезжать на приходы. Инициатива должна была носить не только просветительский, но и миссионерский характер. Кроме того, для подготовки будущих клириков через настоятелей церквей решено было собирать сведения об имеющихся на местах кандидатах, которые могли бы подготовиться