Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

течение 21 года, то есть с 1927 года, когда я письменно заявил о своей лояльности через Патриарха (тогда митрополита) Сергия и доказывал ее за границей все время, а тем более во время Отечественной войны, о чем хорошо осведомлены были представители Советской власти и в Америке. И потому я желаю и прошу дать мне возможность такой же работы и здесь, на новом месте моего служения Церкви и Родине». Докладную записку митрополит Вениамин лично передал председателю Совета 22 октября и, как свидетельствовал Карпов, «в крайне возбужденном тоне высказал свои претензии» к уполномоченному Совета Смирнову.

Несмотря на вышесказанное, в «Беглых заметках об общих вопросах церковно-общественной жизни» владыка повторял, что считает важным улучшать взаимоотношения Церкви с властью: «И прошу верить, что мы искренни в своих намерениях. Мы желаем добра и Отечеству. И такая установка отношений поможет нам, Церкви, бороться против вредителей, как церковных, так и государственных». Для этого, по его мнению, необходимо было создать «нормальные» отношения государства и Церкви, которых на практике в Латвии не наблюдалось.

В Совете незамедлительно отреагировали на это обращение и потребовали от Латвийского уполномоченного объяснений, переслав ему доклад митрополита Вениамина. 16 октября Смирнов писал в Москву: «Я считаю, что Вениамин, очевидно спровоцирован или, может быть, тут что другое, но я не понимаю. Я удивлен и обеспокоен этим и поэтому прошу председателя Совета — тов[арища] Г. Г. Карпова выехать в Ригу и помочь мне разобраться в этом и урегулировать служебные отношения с архиереем. Я понимаю свою ошибку, заключающуюся в том, что с вопросами и отношениями (письменными или устными) ко мне Вениамина я принимал его посредников, в частности секретаря Епарх[иального] совета протоиерея Смирнова, который, как видно, мои ответы и разъяснения Вениамину искажал и извращал, — о чем мне сообщали в МГБ [Министерстве государственной безопасности] тт. Кузмин и Лихолет».

Тем временем Карпов направил в Совет министров СССР докладную записку на имя Клима Ефремовича Ворошилова, в которой говорил о характере визита к нему митрополита Вениамина и, «в связи с создавшейся обстановкой», предлагал «необходимым командировать в Ригу своего заместителя т[оварища] Белышева С. К. для урегулирования вопроса во взаимоотношениях между уполномоченным Совета и митрополитом Вениамином, полагая, что явится необходимость говорить не только с уполномоченным Совета т[оварищем] Смирновым, а и с руководящими лицами республики». Ворошилов, курировавший религиозные вопросы в Совете министров, на документе оставил следующую резолюцию: «Записка “преподобного” Вениамина “сдобрена” основательно современным американизмом, поэтому не только следует изучить деятельность уполномоченного Смирнова, но как следует изучить и политическую физиономию самого “святителя”. К. Ворошилов. 26/X-48 г.».

По-видимому, «американизм» владыки состоял лишь в том, что он, помимо «специально-епархиальной жизни», в докладе поднимал вопросы «более широкого круга». В частности, он писал: «Известно, как почти общее явление, что лицам, состоящим на гражданской службе, грозит опасность лишиться ее, если таковые обнаруживают свои религиозные убеждения посещением богослужений». И далее приводил конкретные примеры таких случаев. Все это выходило за рамки внутрицерковных дел. Копия доклада была направлена руководителю республики В. Т. Лацису, чтобы ознакомить его с содержанием и «дать объяснение по всем затронутым в докладе вопросам в Совет к 10 ноября».

Стоит отметить, что конфликт между управляющим епархией и уполномоченным был отражением происходящих изменений во внутренней и внешней политике СССР. Отношение государственной власти к Церкви стремительно менялось. Внешнеполитическая деятельность Московской Патриархии не давала тех результатов, которые ожидали от нее в правительстве. Кроме того, существовали серьезные опасения по поводу роста влияния и авторитета Церкви внутри самого Советского Союза. Было также очевидным недовольство Сталина результатами Совещания глав и представителей Автокефальных Церквей в Москве в августе 1948 года. Уже в сентябре была издана инструкция Совета, которая запрещала регистрировать служителей культа, имеющих судимость. Синод Русской Православной Церкви «по рекомендации Совета» также принял решение о прекращении молебнов на полях, крестных ходов и внебогослужебных уроков Закона Божия с детьми. Усиливалась антирелигиозная пропаганда. Так, 10 октября 1948 года в центральной республиканской газете «Советская Латвия» под рубрикой «В помощь пропагандисту» была опубликована обширная статья за авторством ведущего лектора Управления пропаганды и агитации Центрального Комитета партии, бывшего секретаря «Союза воинствующих безбожников» Федора Нестеровича Олещука под заголовком «Коммунизм и религия». Эта статья начиналась цитатами Маркса, Энгельса и Ленина о религии. А далее следовали тезисы о том, что коммунизм и религия абсолютно противоположны и несовместимы. Звучал призыв «развернуть широкую и всестороннюю работу по преодолению религиозных пережитков». Автор писал: «Совершенно недопустимо забвение антирелигиозной пропаганды, которое за последнее время получило такое широкое распространение в нашей стране. Тем более нетерпимо всякое “кокетничание” с религией, всякие попытки “оправдать” религию, изобразить ее “полезной” силой для коммунизма. Иные говорят, что религиозные организации, дескать, в Советском Союзе занимают сейчас иную позицию по отношению к советской власти, чем раньше. Сейчас они-де не только лояльны, но настроены вполне советски. Другие говорят о том, что якобы и сама советская власть изменила свое принципиальное отношение к церкви и религии. Нечего и говорить, что все эти рассуждения ничего общего с действительностью не имеют». Это был прямой выпад против позиции митрополита Вениамина и заявление о создании «нового человека», для которого всякая религия является «пережитком прошлого».

Дальше — больше. По мнению автора статьи, Церковь во время войны была вынуждена оказывать всестороннюю поддержку советскому государству в его борьбе с фашизмом только для того, чтобы не «скомпрометировать» себя в глазах народа. Но все это не меняло сущности религии, которая оставалась и остается враждебной марксизму-ленинизму. Публикация Олещука завершалась откровенным выпадом: «Нельзя согласиться и с утверждениями о том, будто изменилось отношение советского государства к церкви и религии. Советская власть с первых же дней своего существования провозгласила, что ее отношение к церкви и религии строится на основе отделения церкви от государства и школы от церкви, на основе последовательного проведения в жизнь принципа свободы совести. Советская власть вовсе не намеревалась ликвидировать церковь, преследовать священников, запрещать верующим отправление религиозных культов. Если советскому государству пришлось в свое время вступить на путь репрессий в отношении отдельных церковнослужителей, то это произошло только потому, что сами церковники подняли борьбу против социалистической революции, против советской власти. Когда церковники от этой борьбы отказались, поняв, что она безнадежна, советская власть отменила ограничения в отношении церкви. Церковь получила возможность восстановить патриаршество, воссоздать Синод, выпускать ряд органов печати, собирать свои соборы, съезды и т. д. Но все это отнюдь не свидетельствует об изменении принципов, на которых строится отношение советской власти к церкви. Эти принципы были, есть и остаются неизменными».

На