Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Сколько взять?

— Всех, кто успеет дойти до конюшни, — бросил я.

Я уже шёл к двери.

— Ваша светлость, карету? — спросил кто-то из свиты, бросаясь следом.

Я остановился. Карету. Для кареты нужно было время. Для лошади — дорога. А у меня больше не было ни времени. Ни дороги. Там, в маленькой избе, женщина с чужими серьгами что-то знала про мою жену. Знала и молчала.

Я посмотрел на карту в последний раз. На жёлтую точку. На место, где мои люди спрашивали — и не нашли.

— Нет, — запоздало ответил я. — Обойдусь без кареты.

И пошёл не к конюшне. К террасе.

Хартли понял первым. Его глаза расширились, но он не стал спорить.

— Открыть южные двери! — крикнул он, и его голос, обычно такой ровный, сорвался на хрип. — Всем отойти от крыльца! Немедленно!

Дождь снова бил по камню. Ночь висела над домом чёрная, тяжёлая, мокрая. Вода мгновенно промочила камзол, прилипла к коже, но я не чувствовал холода.

Впервые за эти дни я почувствовал не только страх. Я почувствовал направление.

Северная просека. Люси Смит. Серьги Ирьяны.

Жива. Она должна быть жива. Потому что иначе этот мир не имел права жить дальше. Я выжгу этот лес дотла. Я переверну каждый камень. Я разорву эту женщину на части голыми руками, если она причинила ей хоть каплю боли.

Я позволил дракону подняться изнутри.

Это никогда не было легко, но сейчас боль была желанной. Кости разошлись, ломаясь и срастаясь заново, удлиняясь, выворачиваясь наружу. Кожа вспыхнула нестерпимым жаром, покрываясь тяжелой, непробиваемой чешуёй. Пальцы стали когтями, впивающимися в мокрый камень террасы. За спиной распахнулись крылья, разрезая тяжёлый, мокрый воздух.

Кто-то за спиной вскрикнул.

Мне было всё равно. Люди могли идти следом. Капитан мог брать отряд. Хартли мог молиться тем богам, которых я уже истерзал просьбами.

Я рванулся в небо.

Ветер ударил в лицо, срывая остатки человеческого облика. Земля уходила вниз, превращаясь в размытые пятна тени и дождя. Мир сузился до одного запаха. До запаха мокрой хвои, гнилой листвы и запаха надежды.

Я летел на север. Туда, где в маленькой грязной избе женщина с чужими серьгами решила, что сможет спрятать правду от меня.

Глава 114

Каждое дыхание Люси за печкой звучало как отсчёт времени, которое мне осталось. Я лежала на боку, поджав руки к груди, и старалась дышать так тихо, чтобы они думали, будто я сплю.

Корка хлеба, которую она бросила мне вчера, давно исчезла. Я съела её крошка за крошкой, но во рту всё равно стоял вкус плесени.

Нога пульсировала. Повязка за ночь стала влажной и тугой, впивалась в кожу. Кожа под ней горела, будто туда залили кипяток. Иногда боль уходила глубже, в кость, и меня начинало мутить. Я стискивала зубы так сильно, что ныли скулы, но не издавала ни звука.

Я боялась уснуть. Не потому что мне снились кошмары. Кошмары были бы милостью. В кошмаре можно проснуться. А здесь я уже проснулась. Здесь я слышала, как женщина у печи решает, сколько можно получить за моё мёртвое тело и как половчее это всё провернуть.

За печью заворочалась Люси. Я замерла. Дыхание застряло в горле. Но она только перевернулась на другой бок и тихо выдохнула. Джордж не спал тоже. Я слышала его дыхание — тяжёлое, неровное.

Может быть, он думал. Может быть, молился. Может быть, убеждал себя, что не сделает того, что предлагала жена.

Я бы хотела поверить. Но я уже слишком хорошо знала цену его «не хочу».

Не хочу — не значит не сделаю. Не хочу — значит только то, что человеку неприятно. А неприятное можно пережить, если жена рявкнет достаточно громко. Если дети голодные. Если тело можно сбросить в овраг и потом плакать у ног герцога.

Под утро я всё-таки провалилась. Не в сон. В чёрную, липкую яму, где не было ни образов, ни слов. Только усталость.

Вернул меня голос Люси. Тихий. Очень близкий.

— Давай. Пока спит. Раз — и всё. Быстрее будет.

Внутри у меня всё похолодело. Я не пошевелилась. Даже ресницами. Лежала, повернувшись лицом к стене, и смотрела в щель между досками.

— Люси, нет, — глухо сказал Джордж. Он стоял где-то у стола. Скрипнула доска под его тяжестью.

— Что — нет?

— Я не буду.

— Будешь. Детей голодными оставишь? Или опять будешь мне рассказывать, какой ты добрый? От доброты картошка в погребе заведётся?

— Она человек, Люси.

— Человек? — голос жены стал ядовитым, шипящим. — А мы кто? Мы всю жизнь в грязи, в долгах, в воплях детских. А она полежала сутки на моей овчине — и уже человек? Дочку твою любимицу схоронили. Потому что лекарств не было. А лекарств почему не было? Потому что денег не было на лекарей. Ты хочешь, чтобы мы всех детей закопали?

Я услышала шаги. Люси подошла ближе.

— Да если б не мы, она бы в лесу сдохла. Мы её спасли. Теперь пусть хоть польза будет.

Что-то звякнуло. Металл о дерево.

Я осторожно, совсем чуть-чуть, приоткрыла глаза. Сначала увидела край стола. Потом руку Люси. Красную, широкую, с трещинами на костяшках. В руке у неё был нож. Не кухонный. Длинный. Тяжёлый. С тёмной деревянной рукоятью. Нож для забоя.

Люси проверила лезвие большим пальцем и довольно цокнула языком.

— Хорошо. Тогда я сама, трус. Надо ж было связаться с трусом! Тьфу на тебя!

Джордж шагнул к ней.

— Люси…

— Молчать.

Он остановился. Всего одно слово. И он остановился. Я смотрела на его большие, грязные сапоги возле стола. Они могли сделать ещё два шага. Не сделали. Потому что сила в руках не значит ничего, если внутри человек давно научился не перечить и соглашаться.

Люси повернулась ко мне.

— А ты потом спасибо скажешь, — сказала она мужу. — Когда дети сытые будут. Когда в городе домик купим.

Она двинулась ко мне. Я резко распахнула глаза.

Люси замерла. На её лице сначала мелькнуло раздражение. Потом улыбка.

— Проснулась, значит.

Я дёрнулась назад, но за спиной была стена.

— Не подходите, — прохрипела я. Голос оказался сорванным, едва слушался.

— А то что? Укусишь?

Я попыталась подняться. Нога вспыхнула болью. Я вскрикнула, но всё равно рванулась в сторону. Тело не послушалось. Я зацепилась рукой за край