Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Она получит всё, что нужно, — ответил Олвинд.

Лекари вышли. Нора осталась на пороге, прижимая к груди чистую сорочку. Глаза у неё были красные.

— Госпожа…

Я попыталась улыбнуться. Не вышло. Олвинд тихо сказал:

— Позже. Потерпи немного. Я хочу побыть наедине с женой.

Нора кивнула, улыбнулась и вышла. В комнате стало тихо. Наконец-то тихо. Не как в избе, где тишина означала опасность. Здесь тишина была мягкой. С чистыми простынями. С огнём в камине.

Олвинд сидел на краю кровати. Так близко, что я видела, как на его руке медленно исчезают остатки чешуи. Он всё ещё держал мои пальцы. Очень осторожно.

— Ирьяна.

Я закрыла глаза.

— Не сейчас, — прошептала я, понимая, что он скажет.

Герцог замолчал. Прошло несколько минут. Или час. Потом сама спросила:

— Я понимаю, вы любите Миранду, — произнесла я, набираясь сил. — И я знаю, что сердцу не прикажешь…

Он не сразу ответил.

— Я любил ее. Или думал, что любил. Сейчас я уже не знаю… Это не оправдание, но сейчас мне кажется, что я любил не ее, а образ, который придумал. Который она так искусно создавала.

Он опустил взгляд.

Ответ был слишком прямым. Слишком честным. И всё равно от него стало больно. Я отвернулась. Олвинд не удержал мою руку. Позволил мне забрать её.

— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я должен был сказать тебе правду сразу. Перед свадьбой.

— Да.

— Я побоялся, — усмехнулся Олвинд.

Я повернула к нему голову.

— Вы?

— Не скандала. Не твоих слёз. Тебя. Того, что правда добьёт тебя в день, когда от тебя уже отняли всё. Я увидел тебя у алтаря. Увидел, как тебя били. Увидел, что ты держишься на одной гордости. И решил, что молчание будет милосердием. Хотя по факту это была трусость.

Слова легли между нами тяжело. Я не знала, что сказать.

— Я не хотел, чтобы ты слышала тот разговор. Но должен был сделать так, чтобы тебе не пришлось его подслушивать. Должен был сказать сам. Всё как есть. Перед алтарем.

— А если бы я не узнала? — спросила я. — Вы бы так и жили рядом со мной, делая вид, что всё хорошо?

— В какой-то момент я вообще забыл о ней. Если бы не письма, в которых она умоляла о встрече, я бы… я бы ее не вспоминал… — вздохнул Олвинд. — Да, не вспоминал бы… Никогда…

Он задумался, и легкая улыбка коснулась его губ.

— Даже сейчас вы улыбаетесь, — произнесла я, чувствуя, что это битва с сестрой проиграна.

— А знаешь, чему я улыбаюсь? — сказал он. — Тому, как кормил тебя с ложечки, когда твои руки были перемотаны бинтами. Тому, как ты боялась в первый раз дать яблоко Счастливице, думая, что она откусит тебе палец. Тому, как пищала, когда Счастливица мотнула головой. Я улыбаюсь этому. Тому, что между нами было. Тому, что между нами начиналось…

Я на мгновенье застыла, не веря собственным ушам.

— Хартли подтвердит, что Миранда имеет право появляться только с мужем и только по приглашению, — произнес герцог.

— Хартли подтвердит всё, что вы скажете, — заметила я, нахмурившись.

— Нет. Хартли подтвердит только то, что видел.

Я усмехнулась. Слабо. Горько.

— Как удобно иметь дворецкого вместо совести.

Он вздрогнул. Слегка. Но не отвернулся.

— Впрочем, я могу отдать вам все ее письма…

Я посмотрела на него.

— Вы готовы отдать все любовные письма моей сестры? Мне? — опешила я.

— Да. Они мне больше не нужны. Можете бросить их в камин.

Я открыла глаза. Он смотрел прямо. Без просьбы понять. Без попытки оправдаться.

Олвинд медленно наклонился и коснулся губами моих пальцев. Я не успела убрать руку. Или не захотела. Поцелуй был лёгким. Почти невесомым.

— Прости меня, — сказал он. — Не только за нее. За все….

Я смотрела на его склонённую голову. На мокрые волосы. На плечи, которые казались такими сильными и вдруг такими усталыми.

— Я не могу сейчас, — честно сказала я.

Он поднял глаза.

— Знаю.

— Я не знаю, смогу ли потом, — вздохнула я, кусая губы.

— Знаю.

— И я всё ещё хочу развод, — произнесла я, хотя развода я уже не хотела.

— Ты всё ещё думаешь о разводе?

Слово прозвучало тише, чем я ожидала. Но прозвучало. Олвинд замер. На этот раз боль на его лице была настоящей. Никакой герцогской маски. Только человек, которому воткнули нож туда, где он сам раньше держал броню.

— Когда ты поправишься, — сказал он медленно, — мы поговорим об этом. Не потому что я запрещаю. Потому что сейчас ты ранена, измучена и едва жива. Но если через несколько дней ты скажешь то же самое… я подпишу. Я отдам тебе все, что ты захочешь… Это поместье, деньги… Все…

Воздух вышел из груди. Я не ожидала. Не после его «развода не будет». Не после всего.

— Подпишете?

— Да. Потому что я уже видел, к чему приводит моё желание удержать тебя любой ценой.

Я отвернулась к окну. За стеклом серел дождливый вечер. Лес был далеко. Но я всё ещё чувствовала его запах. Мокрую хвою. Гниль. Страх. Ладонь на губах. Нож у горла.

Я лежала в чистой постели. Нога больше не горела так страшно. В комнате пахло лекарствами и свежим бельём. За дверью стояли люди герцога. У окна сидел сам герцог. Я была спасена.

И всё равно, закрывая глаза, чувствовала на губах ладонь Джорджа. А у горла — тень ножа.

И тогда я медленно взяла его руку и накрыла себя ею, обнимая ее, как ребенок. Он не мог видеть, но по моим щекам катились слезы.

Я думала. Думала обо всем. Сейчас я уже могла думать, вспоминать, анализировать.

Сначала это были слёзы страха. Потом боли. А потом что-то во мне стало холодным к тем, кто недостоин моей доброты. Не достоин моего прощения. Я слишком многое сносила, слишком многое прощала, отпускала.

Я вдруг подумала не о разводе. О Миранде. Я вспомнила ее улыбку, тайные письма. Она оставила меня умирать в овраге и, возможно, уже представляла, как будет утешать моего