Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

И я впервые в жизни решилась дать сдачи. Можно было назвать это местью. Но я назвала это справедливостью. Потому что месть хотят, а справедливость — требуют.

— Олвинд, — произнесла я, чувствуя, как мир рушится, чтобы собраться заново.

Он сразу наклонился ко мне.

— Что? Больно? Позвать лекаря?

— Нет. Терпимо. Мне нужны будут все письма моей сестры. Все.

Я облизала губы, вспоминая, как она оставила меня умирать в овраге.

— И вот еще. Завтра ты напишешь ей письмо. О том, что меня нашли мертвой. В овраге возле дороги. Это важно. С ногой в капкане. Это тоже очень важно. Напиши, что тело никому не покажут. Что ты запретил. Дом должен выглядеть так, словно у нас траур. Все слуги должны быть предупреждены о спектакле. Чёрные ленты. Закрытые зеркала. Слуги должны знать, что оплакивают меня.

— Зачем? — прошептал Олвинд.

— Потому что завтра ты узнаешь правду, — вздохнула я. — О моей сестре.

Глава 117

Я смогу, госпожа, — голос у неё дрогнул, но она упрямо сжала губы. — Я очень хорошо буду скорбеть.

— Верю.

Олвинд донёс меня до малого кабинета, где уже были затянуты шторы. На столе лежал лист плотной бумаги, запечатанный чёрным воском. Рядом — пачка писем, перевязанная синей лентой.

Писем Миранды.

Я посмотрела на них и почувствовала, как внутри поднимается холод. Не страх. Уже нет. Остался только сухой, расчётливый интерес. Как у отца, когда он находил нестыковку в чужих векселях.

— Письмо написано? — спросила я.

— Я приказал написать его дворецкому. Так будет правдоподобней, — произнёс Олвинд. — Зачитай.

Хартли взял лист двумя пальцами, будто держал не бумагу, а тонко заточенный скальпель.

Он развернул письмо. Голос его стал сухим, официальным, безжалостным.

— «Графиня Эмери. С прискорбием вынужден сообщить, что ваша сестра, герцогиня Арундел, найдена сегодня на рассвете. К несчастью, помощь опоздала. Её светлость обнаружили в овраге возле северной дороги, с ногой, повреждённой капканом. Герцог Арундел безутешен и уже много часов не выходит из покоев, отказываясь принимать кого бы то ни было. По воле его светлости тело не будет показано никому. Оно выглядит слишком ужасно. Дом Арунделов погружён в траур».

Хартли замолчал.

В комнате стало очень тихо. Даже Олвинд не двигался. Его челюсть сжалась так, что под скулой заходил желвак. Он ненавидел эти слова. Он ненавидел само слово «капкан» на бумаге.

Я смотрела на чёрную печать и думала о том, как эти слова войдут в дом Эмери. Как Миранда разломает воск. Как прочтёт «овраг». И как в первое мгновение, возможно, поверит, что победила.

— Отлично, — сказала я. — Отправляйте.

Хартли поклонился.

— Сию минуту.

Он ушёл. Олвинд всё ещё держал меня на руках, и я чувствовала, как напряжены его мышцы.

— Ты бледная, — сказал он.

— Я мёртвая. Мне положено быть бледной.

Он резко посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула боль, и я поняла, что шутка не удалась.

— Прости, — сказала я тише, касаясь пальцами его щеки. Кожа была шершавой от щетины. Я погладила ее, вспоминая, как слуги тихонько рассказывали о его бессонных ночах. — Не надо было так шутить…

Он донёс меня до комнаты, смежной с той, где ему предстояло принимать Миранду. Там уже приготовили кресло у приоткрытой двери. Из него я могла слышать всё, что происходило в соседней гостиной, но меня не было видно.

На столе лежали письма. Я протянула руку. Олвинд подал мне пачку.

Синяя лента была гладкой, дорогой. Миранда всегда любила красивые ленты. Даже грязь она умела завязать бантом. Я провела пальцем по верхнему конверту. Духи. Её духи всё ещё держались на бумаге. Сладкие, цветочные, тошнотворные. Я вспомнила, как я сидела перед зеркалом в день свадьбы. Как говорила, что я многого не знаю.

Теперь знала. Больше, чем хотела бы.

— Как только Миранда приедет, — сказала я, не отрывая взгляда от писем, — Хартли отдаст это кучеру Томасу. Он должен отвезти их графу Эмери. Немедленно. Лично в руки.

Олвинд помолчал.

— Ты уверена, что Томас это сделает!

— Поэтому сделает, — я перевязала письма снова и положила на край стола. — Вина — тяжёлый груз. Пусть хотя бы сейчас не отойдёт в сторону, когда ему велят.

Олвинд взял пачку и передал слуге за дверью. Тот исчез.

— Ты говоришь загадками, — произнёс муж.

— Ничего, разгадка уже близко, — прошептала я, чувствуя тепло его руки.

Я откинулась на спинку кресла. Нога ныла, пульсируя в такт с моим собственным сердцем. Где-то глубоко внутри всё ещё жила изба: глина под руками, запах плесени, ладонь Джорджа на губах. Но поверх этого поднималось другое. Сухое. Острое. Живое.

— Ну что, мой безутешный муж, — сказала я, глядя на Олвинда. — Готов узнать главную тайну семьи Бельвиль?

Он не улыбнулся.

— Ирьяна…

— Придётся побыть безутешным. Очень безутешным.

— Я и так был, — тихо произнёс он.

Я замолчала. На этот раз шутить расхотелось. В его голосе было столько тяжёлой, непрожитой боли, что мне стало стыдно.

Он опустился передо мной на одно колено.

— Я не хочу, чтобы ты снова причиняла себе боль, — заметил он.

— Я собираюсь причинять себе боль. Я собираюсь причинить ее кому-то, — ответила я.

— Давай я причиню ему боль, — заметил Олвинд. — Вместо тебя…

— Не надо портить мое представление. Только прошу тебя… Что бы ты ни услышал, постарайся держать себя в руках.

Он долго смотрел на меня. Потом поднялся.

— Тогда слушай. Но если тебе станет плохо…

— Я скажу.

Он ушёл в соседнюю гостиную. Скорбеть.

Я осталась одна. Почти. За дверью стояла Нора. В коридоре — люди Олвинда. За закрытыми зеркалами в доме отражалась моя выдуманная смерть.

Прошло, наверное, меньше часа. Но мне показалось, что день успел состариться.

Сначала во дворе послышался шум колёс. Резкий, нетерпеливый.

Я приподнялась в кресле, превозмогая тянущую боль в икре, и осторожно выглянула в окно. Карета Эмери въехала во двор слишком быстро. Лошади были в мыле, их бока ходили ходуном. Томас сидел на козлах бледный, стиснув вожжи так, будто держал не кожу, а собственную совесть.

Миранда выскочила почти сразу. В чёрном. Разумеется.

На ней уже было траурное платье. Не слишком простое. Не слишком скромное. В меру скорбное и очень ей