Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

к лицу. Вуаль закрывала половину лица, но я даже отсюда видела, как тщательно она подобрала этот образ. Бедная сестра. Безутешная графиня. Женщина, которой судьба снова даёт шанс.

Пока она входила в дом, Хартли появился у кареты. Томас наклонился к нему. Дворецкий что-то сказал. Протянул свёрток. Письма.

Томас побледнел ещё сильнее. Я не слышала слов, но видела, как Хартли смотрит на него. Долго. Неподвижно. Томас взял свёрток.

Через минуту карета снова сорвалась с места. Без Миранды.

Я медленно опустила занавеску.

— Первый удар, сестричка, — прошептала я, видя, как карета мчится по дороге.

В соседней комнате открылась дверь.

— Откройте, я вас умоляю, — услышала я голос Миранды.

Она плакала. Красиво. Звонко. С надрывом.

— Я прошу вас… Позвольте мне войти… Я не могу… Я просто не могу оставаться одна…

Дверь в гостиную открылась. Я представила Олвинда. Чёрный траурный камзол. Опущенная голова. Лицо человека, который не спал всю ночь. Только я знала, что он действительно не спал. Только не из-за той смерти, о которой думала Миранда.

— Войдите, графиня, — сказал он. Голос был глухим. Безжизненным. Почти идеальным.

Миранда всхлипнула.

— О, боги… Это ужасное происшествие… Это… это худшее, что могло случиться. Бедная Ирьяна… Моя бедная сестричка…

Я сидела за дверью и слушала, как она оплакивает меня. Сначала было странно. Потом мерзко. Потом почти смешно.

— Я не верю, — рыдала Миранда. — Просто не верю… Она была такой… такой…

Она запнулась. Видимо, подбирала качество, которое хотя бы отдалённо подходило мне и не делало её ложь совсем уж смешной.

— Светлой, — наконец выдохнула она. — Да. Такой светлой.

Я медленно прикрыла глаза. Светлой. Как удобно быть светлой после смерти. Мёртвые не спорят. Мёртвые не требуют вернуть жениха. Мёртвые не мешают утешать их мужей.

— Я так виновата перед ней, — продолжала Миранда. — Мы ссорились. Говорили друг другу ужасные вещи. Но разве сёстры не ссорятся? Я помню, как в детстве мы поругались из-за куклы. Папа тогда купил две одинаковые, чтобы мы не плакали…

Я почти увидела эту сцену. Не потому что она была правдой. А потому что Миранда всегда умела делать ложь уютной. В детстве она действительно плакала из-за куклы. Только папа купил вторую не нам обеим. Он купил её Миранде. А мне вернули сломанную.

— Я так жалею, — всхлипнула она. — Я поступила с ней несправедливо. Я должна была поговорить с ней. Обнять. Сказать, что люблю…

В соседней комнате ничего не скрипело. Олвинд молчал. Сидел, низко опустив голову, как и должен был сидеть безутешный муж.

Миранда всхлипнула ближе. Я видела, как она подошла к нему.

— Вы единственный, кто может понять моё горе, — прошептала она. — Все остальные будут осуждать меня. Говорить, что я была плохой сестрой. Но вы… Вы же знаете, что сердце иногда ошибается. Что мы причиняем боль тем, кого любим. Позвольте мне хотя бы сейчас быть рядом с вами.

Я открыла глаза. Вот оно. Не прошло и десяти минут. Моё тело, по её мнению, ещё не остыло, а она уже просила позволения быть рядом с моим мужем.

— Рядом? — тихо спросил Олвинд.

— Вам нельзя оставаться одному, — горячо сказала Миранда. — Горе ломает людей. А я… Я тоже потеряла всё. Сестру. Покой. Дом. Возможно, мужа. Он ужасно не хотел, чтобы я ехала сюда… Я не знаю, что будет со мной… Может быть, в этом есть какая-то жестокая воля судьбы? Мы оба потеряли то, что должны были беречь. Может быть, теперь нам нужно держаться друг за друга?

Я сжала подлокотник кресла. Пальцы заболели.

Внизу, во дворе, снова загрохотали колёса. Звук был резким, грубым, ломающим всю эту скорбную тишину.

Я медленно повернула голову к окну. Карета вернулась.

Томас едва успел остановить лошадей, как дверца распахнулась так сильно, что чуть не оторвалась от петель. Из кареты вылетел Элерс Эмери. Не вышел. Вылетел.

В руке у него была пачка писем. Даже отсюда я увидела синюю ленту, сорванную и болтающуюся, как оторванная жила. Эмери был в ярости. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо было перекошено от унижения и злости.

Прекрасно.

Я откинулась на спинку кресла.

— Второй удар, — прошептала я, понимая, что сейчас Элерс пожалеет о том, что променял меня на Миранду.

В доме раздались быстрые, тяжёлые шаги. Громкие. Неуважительные. Кто-то попытался остановить графа. Не смог. Или Хартли мудро решил, что грозу лучше не задерживать на пороге, если она и так предназначена для нужной комнаты.

Дверь в гостиную распахнулась, ударившись о стену.

— Мерзавка!

Миранда вскрикнула.

— Элерс?

— Это что такое?

Письма ударили о стол. Несколько листов разлетелись по полу, скользя по паркету.

— Что? — спросила Миранда. Слишком тонко. Слишком глупо. Слишком быстро.

— Вот это! — рявкнул Эмери, подхватывая лист с пола. — «Мой глупый муж». «Этот дуралей». «Я ненавижу его прикосновения». «Если бы ты только позвал меня, я бы всё бросила». Хочешь, я ещё почитаю? Здесь много. Очень много.

— Откуда это у тебя? — прошептала Миранда, а в ее голосе был только ужас.

Она смотрела на Олвинда. А он молчал. Безутешный вдовец сидел в кресле и смотрел в пол.

— Неважно, откуда! — крикнул Эмери. — Важно, что я женился на лгунье. На женщине, которая писала другому мужчине, пока носила моё имя. На женщине, которая называла меня дураком и считала, что сможет вертеть мной, как захочет!

— Это подделка! — взвизгнула Миранда.

— Подделка? — он рассмеялся. Звук был хриплым, злым. — Они пахнут твоими духами, Миранда. На них твой почерк. Твои обороты. Твои мерзкие маленькие подробности о нашей постели, о моём доме, о моей матери, о слугах. Или ты хочешь сказать, что подделали и это?

— Элерс, я могу объяснить… — задыхалась Миранда.

— Конечно можешь! Ты всегда можешь объяснить. Ты объяснила мне у алтаря, что любишь. Объяснила, что он никогда не смотрел на тебя так, как я. Объяснила, что Ирьяна холодная, скучная, бесчувственная, что ей всё равно, кто будет её мужем. Что она меня ни во что не ставит, что она открыла тебе секрет, что в душе ненавидит меня, но вынуждена принять мое предложение!

Он резко вдохнул. Голос Элерса сорвался, перейдя на хрип.

— А я поверил.

Миранда заплакала. Теперь уже не так красиво. Сбивчиво.

— Я была несчастна…