Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Могу. И выгоню.

Я чуть улыбнулась. Не широко. Не радостно. Просто достаточно, чтобы она поняла: я запомнила каждую её улыбку, каждую её ложь, каждую каплю яда.

— До города дорога одна, сестричка. Ты её знаешь. В конце концов, именно по ней меня должны были найти мертвой.

— Ирьяна…

— Всего хорошего, Миранда. Осторожно. Главное, не сходи с дороги. А то там знаешь сколько капканов осталось…

Хартли открыл дверь. Двое лакеев появились по обе стороны от неё. Не грубо. Но так, что спорить было бессмысленно.

Миранда попятилась.

— Ты пожалеешь. Я… я найду способ, чтобы тебе отомстить! Я его найду! Клянусь…

Я посмотрела ей прямо в глаза, в эти пустые, красивые, жестокие глаза.

— Я бы на твоем месте думала не о мести. А о том, что скоро стемнеет. И тебе придется идти одной по дороге. А в лесу водится достаточно волков.

Она вздрогнула, обнимая себя обеими руками.

Её вывели. Не под руки — сначала она еще шла сама. Гордо. Высоко подняв подбородок. Пытаясь сохранить лицо перед слугами, которые уже видели слишком много. Но на пороге она обернулась.

Я стояла рядом с Олвиндом в комнате, где минуту назад она пыталась занять моё место. И но теперь эта комната снова принадлежала мне.

ЭПИЛОГ

Нога зажила не сразу.

Лекари говорили, что мне повезло. Что стальные зубья не раздробили кость. Что заражение удалось остановить вовремя благодаря едкой волшебной мази, которой мне каждый вечер мазали шрам. Что через несколько недель я смогу ходить почти как прежде.

Почти.

Это слово раздражало сильнее, чем запах горьких трав, въевшийся в кожу.

Почти здорова. Почти не хромаю. Почти не вздрагиваю, когда за спиной резко хлопает дверь. Почти не просыпаюсь ночью в холодном поту, потому что мне мерещится тяжёлая, пахнущая луком ладонь, зажимающая мне рот.

Олвинд ни разу не сказал мне, что я должна быстрее прийти в себя. Ни разу не попросил забыть. Ни разу не произнёс этих пустых, успокаивающих фраз: «Всё уже прошло! Живи дальше!».

Потому что прошло не всё. Прошёл капкан. Прошла изба. Прошла Люси Смит с её почерневшим зубом. Прошла Миранда, которую вывели из дома Арунделов пешком, в чёрном платье, под молчаливыми, оценивающими взглядами слуг.

Но страх уходил медленно. Он не вымывался горячей водой в купальне, не исчезал от чистых простыней и мягких ночных рубашек. Он сидел глубже. В теле. В памяти. В тех местах, до которых не добирались даже лучшие лекари герцога.

Зато Олвинд добирался. Не словами. Присутствием.

Он сидел в кресле у камина с книгой, которую не читал, когда я делала первые неуверенные шаги по комнате.

Он молча подставлял плечо, когда я делала вид, что опираюсь на стену, потому что мне нужна опора. Он отступал на шаг, когда я хотела идти сама. И подхватывал за локоть за миг до того, как нога предавала меня, и я могла упасть.

Иногда я злилась на эту его невидимую опеку.

— Вы следите за мной, как за фамильной вазой, — бросила я как-то раз, когда он перехватил мою руку, едва я потянулась за графином.

— Нет, — ответил он, не выпуская моего запястья. Его большой палец медленно, почти незаметно погладил кожу над пульсом. — За фамильной вазой я следил бы меньше. Она не спорит. И не склонна к подвигам.

И я отворачивалась, чтобы он не видел предательскую улыбку, которая сама собой рвалась на губы.

Родители писали мне письма. Отец — длинно, тяжеловесно, с рассуждениями о чести семьи и прозрачными намёками на то, что «не мешало бы отблагодарить родителей, вложивших в тебя душу». Мать — слезливо, с упрёками, которые она, конечно же, называла материнской любовью. И тоже с намёками на благодарность и дорогие подарки.

Олвинд однажды вошёл в кабинет как раз в тот момент, когда очередной конверт с гербом Бельвилей вспыхнул синим магическим огнём прямо на серебряном подносе от поднесённой свечи.

— Не прочитаешь? — спросил он, останавливаясь у стола.

— Нет, — я смотрела, как огонь пожирает плотный пергамент, оставляя после себя запах горелого.

Он молча подошёл, взял серебряный нож для бумаг и отодвинул поднос ближе к краю.

— Тогда он тебе не нужен.

Я подняла на него глаза.

— Вы не скажете, что родители остаются родителями? Что кровь гуще воды?

— Нет.

— Не скажете, что я должна простить?

Он посмотрел на догорающий огонёк, который уже погас, оставив на серебре чёрный след.

— Я слишком долго считал, что семья оправдывает многое, — его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую я узнала в первую же ночь. — Теперь знаю: иногда семья — это место, откуда нужно выйти и больше не оборачиваться.

После этого я впервые сама взяла его за руку. Ненадолго. На несколько секунд. Но взяла.

Он не сжал пальцы в ответ сразу. Сначала замер, будто боялся спугнуть, боясь, что это лишь порыв, который исчезнет к утру. И только потом медленно, осторожно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей, шершавой, живой.

Так мы и жили. Не как счастливая пара из красивых баллад, которые читали в детстве. Всё приходило, но не сразу. Я не проснулась однажды утром женщиной, которая всё простила и забыла. Он не проснулся мужчиной, который никогда не ошибался.

Когда я впервые после всего пришла в конюшню, Счастливица потянулась ко мне мягкими бархатными губами и ткнулась влажным носом в ладонь, словно укоряла: где же ты была так долго? От неё пахло тёплым сеном, овсом и жизнью.

Я расплакалась прямо там. В чистой конюшне, среди золотистых пылинок в лучах солнца и тёплого дыхания лошадей. Я плакала беззвучно, уткнувшись лицом в её мягкую шею, чувствуя, как из меня выходит то, что давило месяцами.

Олвинд стоял рядом и молчал. Он не стал утешать, не стал гладить по спине. Он просто встал так, чтобы его широкая спина закрыла меня от посторонних глаз любопытных конюхов. Только потом протянул мне яблоко.

— Она ждала тебя, — тихо сказал он.

— А вы? — спросила я, не поднимая головы.

Он помолчал.

— Я тоже.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе. Не потому что ответ был неприятным. А потому что в его зелёных глазах было слишком много ясности.

Я отвернулась к лошади, проводя